В чем смысл антропологического пессимизма по Селину?

Мстислав Казаков
23:45, 06 июля 20172771

1

Дмитрий Жвания в своей лекции о Луи-Фердинанде Селине удачно, на мой взгляд, характеризует его мировоззрение как «антропологический пессимизм». Однако, ни он, ни другие исследователи творчества писателя, не представили верной интерпретации содержания антропологического пессимизма Селина. В качестве коррелятов такого пессимистического мышления по отношению к сущему, Селину приписывают, как правило, два «главенствующих» чувства: ужас и отвращение. Книга Юлии Кристевой, посвященная разбирательству с творчеством Селина, так и называется: «Силы ужаса: эссе об отвращении». Такие корреляты в отношении Селина кажутся мне глубоко ошибочными, и я попробую спекулятивно доказать это, подведя также под основание его антропологического пессимизма, наиболее верной презентации его мировоззрения (мироощущения, мировосприятия), два других чувства.

2

Начать разбирательство стоит, вспомнив теорию аффектов и родов познания в философии Бенедикта Спинозы. Как демонстрирует Жиль Делез в книге «Спиноза и проблема выражения», по «Этике» Спинозы выделяется три типа познания:

1) неадекватное, неистинное познание через аффекты, первичные образы вещей без разумного поиска оснований этих вещей;

2) разумный поиск, «борение» ради достижения не-сокрытости сущности вещей, правильное познание вещей согласно их рациональной природе и презентация их оснований;

3) божественное абсолютное познание, которому человек может быть лишь сопричастен, не имея никогда эквивалентного божественному знания о вещах. Второй тип познания не застрахован от ошибок, вроде приписывания вещи В оснований, выводимых из познанных оснований вещи А, заключение о первичности свойств вторичных (контингентных, но не необходимых) и т.д. И все же наиболее неадекватным из трех возможных родов познания выступает у Спинозы познание через аффекты (первый тип), заключение о природе вещей через «оптику» страстей, порождаемых неразумным началом, «природой» человека, от которой можно укрыться лишь в дискурсе рационального логоса. Однако, до такого эпистемического укрытия необходимо дойти через активное участие ума. Которого может и не произойти или которое может привести к ошибкам.

Рассмотрим более подробно содержание модусов первого типа познания. Спиноза выделяет три основных аффекта: удовольствие, желание и неудовольствие. Удовольствие и желание связаны с активным стремлением души; желание ценностно нейтрально, удовольствие, соответственно, ценностно окрашено «позитивностью», в стремлении — как некая «нацеленность на благо», в самом удовольствии — как «благо для этого-вот субъекта». А вот аффект неудовольствия — это то, чему мы подвержены, но к чему никогда не стремимся сознательно (даже стремление к страданиям, если оно искренне, по всей видимости, следует представлять как сочетание желания и удовольствия с «нетипичным» экземплификатом содержания желаемого эффекта). Подвержены мы всем этим аффектам ввиду нашей природы, и выбора между аффектами мы не имеем; лишь подчинив аффекты разуму мы можем сделать такое познание более адекватным, соответствующим положению дел. Стремления же, по Спинозе, на индивидуальном уровне, сложившись, можно лишь переподчинить (Плотин называет такое переподчинение «победой Ума над Многоглавой тварью»), однако, за их изначальное содержание, интенциональные «якоря», мы не в ответе.

3

Продолжим разбирательство с неудовольствием. Отвращение и ужас являются модусами неудовольствия, впрочем, существующими на разных (но коррелируемых) уровнях. Ужас, согласно Хайдеггеру — это «необходимый» итог взирания разума в просвет бытия, через расширение этого просвета и углубления в само бытие. Ужас взирания в провал бытия — это ужас перед неким «ледяным миром» Паскаля и Декарта, в котором все чуждо человеку, игнорирует его, выставляет на онтологические «задворки». Однако, ужас — вопреки Хайдеггеру — не единственный модус взирания в бытие, а лишь крайняя его степень, наиболее неадекватная, если полагать ее не как ситуативное, а как конститутивное состояние сознания. Ужас — аффект за пределами пессимизма (стихийного и философского) или декадентского нигилизма. Это не отрицание, но такой модус захваченности бытием, который не дает возможности ни отрицать, ни утверждать (-полагать): ужас — это оцепенение или беспорядочное бегство от бытия (но никак не организованное отступление, о котором Хайдеггер говорит в своем «Пармениде»). Ужас, таким образом, является онтологическим коррелятом, из всех возможных для набора «бытие — мышление» самым радикальным, трансгрессивным, упраздняющим сам разум. Прямо противоположно ему некритическое позитивное восприятие реальности, так называемые «розовые очки».

Отвращение — еще один трансгрессивный модус, относящийся к «способности суждения», к субъективной (этической и эстетической) оценке вещей. В списке деонтических модальностей отвращение, опять же, трансгрессирует относительно критической или негативной оценки: это отказ от самого рассмотрения вещи как достойной быть, не рациональная ее критическая деструкция или реконструкция, не демонтаж и не негативная оценка — это отказ в целом принять вещь и дать ей какую-либо, даже негативную, оценку (естественно, отвращение к вещи уже подразумевает негативность, но эта негативность относится уже к другому, более фундаментальному, порядку корреляций). Прямо противоположным аффектом является «эклектическое всепринятие», когда этико-эстетическая позиция у субъекта фактически отсутствует, поскольку все вещи принимаются им с позитивной оценкой.

На мой взгляд, можно сказать, что эти две крайние «модальности модусов», онтологического и этического / эстетического, будучи аффектами, не могут дать осмысленной картины мира, мировоззрения, и уж тем более — такого «вычурного», как антропологический пессимизм. Живя подобными аффектами и крайностями, субъект представляет мир неадекватно, неадекватно его познает и навязывает другим неадекватное знание, аффективное мышление, закрывающее путь разумному исследованию природы вещей.

4

И в мировоззрении Селина имплицирующими его коррелятами являются более «умеренные» модусы-аффекты (куда же без них!), результат «укрощения» и «упразднения» первичных крайностей. Откуда, в таком случае, берется эта навязчивая идея «ужаса-отвращения»?

А здесь все оказывается до боли просто: постулирование исследователями аффектов ужаса и отвращения в качестве оснований селиновского антропологического пессимизма является категориальной ошибкой. В частности, инструменты повествования Селина-писателя ошибочно полагают в качестве мировоззренческих импликаций Селина-человека. Ужас, гротескный, давящий, дегуманизирующий ужас войны и жизни «на краю ночи», отвращение, анатомическое, биологическое, антропологическое, выступают у Селина, в первую очередь, приемами повествования, инструментами презентации. Это, разумеется, не значит, что Селину незнакомы данные аффекты: скорее, наоборот, прожив полную страданий и лишенную надежд на хороший исход жизнь, Селин спускается в экзистенциальный «Аид», из которого умудряется вернуться «Наш мир». Ужас и отвращение познаны им сполна и дотошно переданы, будучи ухвачены взглядом одновременно писателя и врача. Но, будучи так познано, сущее, ставшее уже всецело несокрытым, переставшее сопротивляться «новизной» свойств, уже не вызывает ужаса. И в самом деле: даже переживаемая снова и снова травма нетождественна аффекту ужаса, сопровождавшему изначальное травматическое событие-причину. И т.д. и т.п. Выйдя через взирание в ужас бытия за пределы всех крайних позиций, Селин своей жизнью, своим творчеством, преодолевает и сам ужас, трансгрессируя трансгрессируемое. То же и с отвращением. Эти два аффекта уже приручены, не столь «неразумны» для его разума, ибо «исхожены» вдоль и поперек, буквально и фигурально.

5

Что же приходит им на смену? Более мягкие модусы-аффекты, как и было сказано, более «умеренные». На мой взгляд, эти модусы, которые являются также и основанием антропологического пессимизма Селина, следующие:

1) чувство глубокого разочарования (в людях, в мире, в жизни);

2) не-ожидание от хода жизни ничего хорошего.

Что постигает изнанку несокрытого, положенного «на лопатки»? Безусловно, разочарование. Будь Селин мизантропом, как его представляют иногда, тогда ненависть победила бы в нем стилиста, и его яростные книги, являющиеся таковыми именно благодаря стилю, то есть, рациональному мышлению и творческому гению, никогда не были бы написаны. А будь он в непрестанном ужасе от собственной жизни, он не смог бы и думать. Содержание книг Селина навевает мне горечь, разочарованность, опустошенность, разуверение, но никак не ненависть и желание уничтожать других. Разочарование не заходит дальше презрения, да и оно у Селина «презрением вообще» не является: скорее, констатация факта и — развод руками по сторонам: «Ничего не поделать!… alas!… alas!…»

Вместо отвращения — к жизни, к вещам и т.д. — я предлагаю допустить такой модус, как ожидание «того, что ничего хорошего меня дальше не ждет»: ни в ближайшем будущем, ни в конце тернистого пути. Это не просто попытка взглянуть на вещи «трезво», без утопической парадигмы «негативные стимулы — обязательная награда». Это заведомая внутренняя готовность (искренняя готовность), состояние сознания, в котором, при абсолютной возможности, фактуальное будущее в ожиданиях сознательно занижено. Либо же к нему относятся безразлично (как предлагал относиться к смерти Эпикур).

6

Два этих модуса предстают уже как определенные попытки мыслить об аффектах неудовлетворенности разумно, познавать вещи согласно оптике, которая претендует на более адекватный природе вещей результат, чем оптика «крайнего взгляда». Ужас перестал быть «раскрываемой тайной», ему нечего больше поведать. Отвратительное более не вызывает отвращения. Ожидание беды всегда «наготове», но — без трагизма, присущего философии жизни: как есть. А если нет сокрытого и все — уже явлено на свет «луча познания», аффекты неадекватные могут смениться как раз вдумчивым, логически выводимым из аффектов-предпосылок, разочарованием. Селин — не мизантроп, а пессимист: существование добрых людей контингентно, а в паре случаев — даже фактуально, в том же, что можно обозначить как «человеческая природа для-Селина», Селин разочарован.

Собственно, установка на подспудное ожидание «подводных мин и камней» в будущей жизни, не оторвана от философских импликаций. Здесь просматривается детерминистическая деонтология стоиков, этическое учение которых о судьбе принимал, к слову, и Спиноза. Селин, как мы помним, и сам «античный грек», «последний язычник». Никто, правда, никогда не пытался уточнить: античный грек какого периода? На мой взгляд, эллинистического, безусловно. Хотя бы потому, что «не-ожидание» от жизни — модус стоицизма, один из его краеугольных камней. Селин приобретает это «не-ожидание-хорошего» не в Академиях философов, но формирует индуктивно, через боль опыта прожитой им самим жизни. Столь популярное выражение Селина: «Вся наша жизнь — это смерть в кредит» — не ужас, не мизантропия, не ненависть к жизни. Как по мне, это всего лишь концентрированное выражение важных этических взглядов времен эпохи эллинизма: как стоической, так и эпикурейской этики. Смерть отсрочена, она — неизбежное худшее в сравнении с уже-существующим организмом для него самого (более «выигрышным» было бы не являться на свет, избежав суммы страданий, всегда перевешивающей сумму удовольствий) и тут, как говорят стоики, согласного судьба ведет, несогласного — тянет силой. «Согласие» с собственной судьбой, в свою очередь, достижимо лишь через принятие, а принятие — это, как раз, и есть: не ожидать ничего хорошего, дабы в очередной раз не разочаровываться и не пытаться изменить неизбежное (которое всегда есть, независимо от свободы воли).

Иначе и не может быть, коль скоро мы полагаем рациональность, выверенность, точность взгляда Селина на мир, который характеризуется как «антропологический пессимизм». Его произведения — в первую очередь, поток сознания, Селин — человек-рефлексия, а искусство рефлексии — луч, разрушающий тьму бесконтрольных, неуемных, чрезмерных страстей и вожделений, разрушающих разумные желания и другие квазителеономические интенциональные акты. Ужас и отвращение не элиминированы, они пережиты, осмыслены, отрефлексированы и отчуждены от, собственно, мировоззрения. Мировоззрение Селина — это взгляд человека со сломанной жизнью и трагичной судьбой, разочаровавшегося в человечестве, не надеющегося на счастливый конец и все же — любящего жизнь. В последнем Селин напоминает мне Мсье Дерьмо, роль Дени Лавана, сыгравшего Л.-Ф. Селина в недавнем фильме, исполненную им в короткометражке Лео Карракса. Во время суда над Дерьмом, на вопрос прокурора, почему он, ненавидящий других людей, убивший и искалечивший не один их десяток иррациональным и антигуманным образом, попросту не покончит с собой, Мсье Дерьмо отвечает: «Да потому, что я люблю жизнь, глупец!» В этом — «Селин-язычник», как он сам себя назвал. Он любит животных, любит жену и еще нескольких человек (выведенных в таких персонажах, как Оттав или романное альтер-эго Робера ле Вигана; впрочем, это далеко не весь список). Некоторые люди — «не такие сволочи», как все окружавшие его на протяжении жизни негодяи. И вот — уже три категории отношения к людям: любовь и привязанность; «более-менее» нейтральное мнение; собственно, разочарование. Испытывая отвращение и ужас на фундаментальном уровне, Селин не делил бы людей столь подробным образом.

7

Антропологические пессимисты — это люди, изначально обуреваемые неадекватными модусами-аффектами, осмыслившие природу и содержание этих аффектов при помощи разума, рефлексии, отвлеченного мышления, примиряющие кипящие страсти, все «темное», «животное» и чувственное начало с рациональным сознанием. В сущности, это «стихийно-эмпирические» стоики. Трагизм бытия и ужасы, выпадающие на их долю, они «уже ожидали», полагая их как нечто абсолютно неизбежное. Крайности аффектов укрощены через «второй род познания» (по Спинозе), что позволяет отойти от этих аффектов на расстояние, безопасное настолько, насколько эти аффекты лишаются руководящей роли в мировоззренческих и поведенческих импликациях субъекта. Однако, вместо замены противоположностями или слепых трансгрессивных актов, антропологический пессимист производит откат — назад, из тьмы аффектов неадекватных, к «свету» собственного ясного разума. Ясность эта, с одной стороны, сохраняет настороженное отношение к миру и ожидание продолжения или увеличения страданий, с другой — не превращает человека в мизантропа, выводя в качестве механизма защиты от «синяков жизни» разочарование в некоторых ее аспектах. Аспекты эти могут быть серьезными, но это — не ужас или разочарование в жизни вообще. Антропологическому пессимисту всегда остается кого и что любить. В конце-то концов, сам предикат «антропологический» указывает на общество — главный объект разочарования.

8

Итог: основанием мировоззрения Селина выступают такие аффекты, как разочарование в людях и жизни в обществе при негативном прогнозе относительно дальнейшей своей судьбы. Ужас и отвращение познаны и «укрощены», сохраняясь как инструменты, материал, с которым он работает в своем творчестве, как приемы, способы презентации, которые использует «хроникер кровавого театра гиньолей». Использует, судя по всему, со знанием дела и весьма успешно. Две пары друг относительно друга выступают как две степени двух модусов, однако, в мировоззрении Селина сохраняется лишь одна из пар, в то время как другая, в снятом виде, «переподчиняется» разумом, трансформируясь из страстей в компонент средств выражения. А средства выражения для стилиста, безусловно, вещь важная, и потому ужас и отвращение — вечные спутники Селина-писателя. И все же — они не «остов» его взгляда на мир.

Только так, на мой взгляд, и можно помыслить антропологический пессимизм Луи-Фердинанда Селина и его рациональные основания.

Добавить в закладки

Автор

File