Актуальное

Alexander Plotcev
17:11, 05 января 2021
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию
Из статьи Раисы Ханукаевой.

Из статьи Раисы Ханукаевой.


Актуализация

Итак, важное утверждение: Актуальное, категория актуального была актуальна на протяжении всей истории с появления языка. Почему? Потому что язык — это постоянная манипуляция «словом», «символом», «знаком» и сигналом. Символ, слово, сигнал, знак всегда своего рода актуальное, ибо через общение оно приобретает некое общее и уловимое значение, внедряется в языковую игру, значение устанавливается контекстуальностью всего социума. Короче говоря, актуальное приобретает смысл использования при возникновении дискурса, в самом узком понимании. Нельзя путать обыкновенное содержания дискурса и актуального, это не есть одно и то же. Актуальное это подмножество дискурса, то, что устанавливается в некую нерушимую базу, вокруг которой собирается спекуляция. Спекулятивный дискурс может иметь свою историческую референтность, т.е любое дискурсивное и актуальное понятие может иметь референцию извне, причем референцию не чисто генеалогическую, а референцию, содержащуюся в других понятиях, суть не имеет значение. Точнее! Некоторые актуальные объекты можно редуцировать до их натуральной формы, когда они только зарождались.

В чем же проблема нашего дискурса. Наш дискурс историчен, наш дискурс аргументирован, наш дискурс имеет место быть, он считается адекватным. Почти все политические, исторические и другие дискурсы гуманитарного знания актуальны. Почему актуальны? Потому что вокруг них вырастает дискурс общесоциальный, они обладают санкцией на постоянное манипулирование. Как мы уже выяснили дискурс у нас приобретает логически замкнутый характер, либо характер диалектический (аргументативный, выстроенный на противопоставлении), но замкнут этот диалектический характер в рамках актуального обще-социального и дискурсивного. Так определенный актуальный исторический пример способствует великолепному сочетанию с актуальной моральной точкой зрения, с актуальной идеалистической аксиологией. Пока что проблем нет, да ведь? Конечно, нет. Так в чем же проблема? В нереферентном актуальном, не имеющем места в действительности, извращенным, в развязывании языковой войны, в развязывании идеологической войны на споре в рамках актуального. Где же тут философия? Она вне актуального поля и одновременно в актуальном поле, она извращает актуализированное, манипулирует им, объявляет ему войну в новой концепции, в новой системе, в критике. Философия не видит порыв в одной лишь нигилистичности, философия не нацелена на обычное ценностное изменение, она волит к постоянному изменению дискурса вообще, к изменению всего, что имеется… всего, что есть… Она доходит до фундаментального рассмотрения бытия, не являясь при этом чем-то исключительно фундаменталистским, вспомним «Назад к Вещам», когда это было уместно. Неудовлетворенность дискурсом, актуальным или более ранней философией приводит ее к наращиванию нового аппарата, порочащего социальные идеалы знания. Право, мораль, культура, убийство — рефлексия всегда взывает к перевороту.

Актуальное может быть ирреферентным, не существующим, актуальное приписывается к любым объектам, какими-бы они ни были, оправдание, на котором объект актуализируется, так же обладает актуальными критериями. Актуальность — атрибут.

Происходит бесконечная манипуляция актуальным, что отныне оторвано от земли, понятие «долг» укоренилось в сам социум настолько, что отныне нам не нужно никакое изначальное, более приземленное понимания долга, нам не нужно говорить о ее обделенности объективным значением. Почти все идеологические структуры утверждают долг после своих заигрываний с фактами, после дискурсивного построения текста они призывают к окончательному убийству свободы субъекта, актуализируя современными ценностями. В итоге: «Не нравится, когда убивают детей? Вот, посмотри — детей убивают. Ты должен это прекратить» Формальные понятия утратили смысл категоричных понятий, отныне они превратились в языковых игроков, что занимаются манипуляцией, они сами способны приобретать власть. В рамках любых дебатов можно убедить человека в чем угодно, достаточно обладать подвешенным языком. Атрибут силы на сегодняшний момент уже содержится в способности к актуализации. Орудием может стать все, что угодно: ценность, ценность как понятие, гуманизм, демократия, «общечеловеческие идеалы».

Императивность некоторых идеологических понятий, конструктов, институтов… Как, например, когда-то под императивом стояла церковь — нечто под богом, так демократия или ценности плоского гуманизма стоят в рядах нынешнего времени. Императивность тут заключена в очевидной “благости”, не поддаваемой под корень сомнению — это посмертная речь утверждающему нигилизму против декадентства XIX века. Плюрализм, демократизация, идеи социального правового равенства, преобразованная христианская мораль. Ради чего? Ради Плюрализма, демократизации, идеи социального правого равенства и ради самой же морали. Идеал, конструкт, идея, концепция как самоцель — конечный акт утверждения императивности.

Актуальное — имманентная объект общества

Тут, наверное, нужно немного оповестить моего сладкого читателя о том, что же мы имеем все–таки под этой «актуальностью», которую я постоянно отмечаю этим подкошенным шрифтом… Если еще серьезно стоит вопрос о том, что такое актуальное, то нужно было бы утвердить достаточно просто: то, что способно «насаживать» себя на уже актуальное, спекулировать им, преподнося себя как нечто данное актуально, актуализировать себя путем оправдания собственных целей, средств, методологий, статусности и так далее: как рабочий, который, выдвигая свое портфолио, актуализирует себя в рамках всех возможных кандидатов на вакантное место в мини-плюралистическом мире отдела кадров. Но… кажется… тут мы входим в некую тавтологию, замкнутый круг? Да нет же… тут вырисовывается некая индуктивная идея перехода от некого базиса к общему, через постепенном ступенчатом наращивании все большего и большего актуального. Как рекурсия, одно насаживается на другое, а следующее насаживается на еще более последующее. Таким образом христианская парадигма коррелирует с гуманизмом, таким образом греческая культура коррелирует с современной культурой через утверждение обыкновенного жанра трагедии, трагического героя. Как вообще историчность великим образом детерминирует мир, каким вообще мир является как история. Как мы переходим к критике Ветхого Бога в рамках моральной парадигмы Нового Завета, критикуя, например, метафизичного судью за жестокость…

Таким образом происходят бессмысленные попытки редукции, ведь в каждом действии, в каждом псевдо-знаке улавливается, допустим, проблематика идеологии или этология. Так, например, обезьяна из генетического (какого-то глубоко исторического) подхода в социологии становится человеком, и мы получаем идею тождества обезьяньего инстинкта и нашего поведения. Так в паблике, что мужественно борется с различными видами мракобесия, проскакивает критика войн: мы, что в средневековье живем? Разве мы не вышли из страшных и старых времен? Когда цивилизация? Бог? Так админ то ставит в тождество нас с крестьянином и обезьяной, то радикально нас отстраняет.

Актуальность отсеивает

Проблема состоит в том, что посредством расширения исторического знания: при многотысячных армиях интерпретаторов, структурализма, постструктурализма, по средством герменевтики, развития аналитики, истории как знания мы впали в огромную плеяду контекстуальности — ничего налично данного, потому что нет определенного вида трактовки, нет однозначного контекста. Нет точного текста, нет ясности. Но мало того, ясности нет не только в тексте, сколько в событиях, сколько в действительности, сколько в данности. Посредничество устранило и подход к раскрытию посредников, вся эта мега интерпретируемость, бесконечная критика всего переросла в огромное оружие игры и контекстуализации с последующей герменевтикой и уничтожением вероятного налично-данного. Сама история актуализируется, сам научный дискурс актуализируется, все пропадает в плеяде актуальности.

Вещей самих по себе нет, как и нет самих по себе фактов, фактов вне контекста.

Понятия, существующие имманентно общественности, утрачивающие свое означаемое, свою понятийную генетику, отрываясь от земли становятся оружием в руках идеологий. Понятие «угнетения», что выстраивается в огромную площадку детерминант человека превращается в совершенно ненаполненный термин, утрачивая всякий понятийный и конкретный смысл, оно становится достаточно смутным, чтобы им манипулировать. Угнетение путем атрибуции приписывается к любому социальному факту, слово угнетение приобретает бесконечное число означаемых, понятие угнетения может быть отослано ко всему многообразию социальных событий, даже, подарок жене можно интерпретировать как угнетение и остаться при этом рационалистом до того момента, какого это вообще возможно. Языковая игра: язык, приобретающий функцию манипулятивности, пытается не отобразить действительность, а быть достаточно применимым к действительности, уместным, войти в область актуальности. Таким образом факты не только подвержены избирательному анализу, но и приписыванию различных статусов и свойств.

Да… вот… это… дело наше, как бы мыслить неоднородно, разрывать время, события, видеть какой-то «качественный» переворот в революционности, когда тысячи продуктов капитализма идут совершать диктатуру, монополизацию рынка. Актуальное — не только понятие внутри контекста времени, эпохи и личностного опыта, актуальное, тем не менее, может быть и концепцией и, даже, цитатой. Поэтому, когда мы считаем, что существует какой-то великий прыжок и разрыв в событийности между до-революционным, самой революцией и после-революционным, то мы пользуемся актуальным эпизодическим мышлением в рамках истории. Актуальность, как уже сказано, атрибут, который присваивается к любому объекту, как только начинает обладать определенными санкциями в обществе. Какие будут санкции у актуального и дойдут ли они до статуса императива, закона зависит уже от самого рода объекта, к которому мы приписываем статус. Так, например, демократия может стать хорошим словом к любой политической речи, в каком-то смысле, укрепляя доверие к оратору.

Языковые игры. Сколько же они играют и сколько же они отображают не только в идеях лингвистического дискурса, сколько вообще в контекстуальном понимании актуального, что суть актуальное есть поле языковой игры, где свершается фактологический суд. Языковая игра и есть сама по себе идея и мир, где можно увидеть понятийную систему актуального, достаточно просмотреть политическое выступление, чтобы увидеть, как актуализируется понятие гуманизма, а не сам гуманизм. Каждый раз, когда мы вступаем в языковую игру мы выдаем собственное актуальное, личное актуальное, начиная рассуждать о темах повседневности или о прочитанной книге. И все больше и больше улавливается изменчивость актуального на протяжении всей жизни человека, но, тем не менее, никогда не пропадает корреляция между не-актуальным и актуальным. Обыкновенный детерминизм исторического и личностного опыта, который строится вокруг актуального.

Примеры из жизни!

Ну вот, допустим, в очередной раз два бойца пускаются в обоюдный шизофренический бред, где разворачиваются миллионы миллиардов убитых, оскверненных, где мечется сама история… Но. Было бы это просто шизофазией речи, напичканной фактологией — различными историческими «фактами», но нет… шизофренический угар начинается в тот самый галлюциногенный момент, когда все эти факты окрашиваются в красно-белый цвет. Когда начинается старая добрая идеологическая герменевтика факта, трактовка факта. Один кричит, что нужно восстановить памятник Дзержинскому — другой оставить его в физическом покое. Для начала в объекте собственного суждения мы выделим нужные нам предикаты, а для более сильного удара сделаем эти предикаты слишком связанными с нынешними ценностями, чтобы поставить человека перед фактом уродливости объекта — мы дружным образом его осудим… Осудим в глазах нашего оппонента.

Идеологическая трактовка факта перерастает в его новое, искаженное утверждение. Ничего не изменилось со времен Платона с этим бесконечным разоблачением путем фиксирования противоречия. Мы просто выделим нужные нам предикаты объекта, что будут просто естественно морализированы в глазах чтецов аргументации, а затем сопоставим эти два объекта, показав их несоотносимость. Но именно путем проведения искусственного морального различия мы добьемся великолепного результата. Настолько великолепного, что оппонент будет всеми силами опровергать существование всех приведенных предикатов, он никогда не осмелится выйти за зону навязанного ему морального различия, он никогда не осмелится войти в исторический контекст — отказаться от морализирования фактов при помощи актуальных ценностей.

Вот наш сторонник традиционного строя пишет:

«Возвеличивание и романтизация Дзержинского как “части нашей общей, русской истории», установление ему памятников первой категории ставит его в один ряд вместе с Пушкиным, Суворовым, Поповым, Столыпиным, Александром 2… Человек, который искреннее ненавидел Россию и русских и непосредственно принимавший личное участие в уничтожении Российского государства с последующей заменой его на СССР уравнивается по вкладу в «историю Государства Российского” с Ермаком, Петром Первым, Достоевским и многими другими. Очевидное и вопиющее безумие.».

Ну вот, а я о чем? Есть все: от идеологической надстройки и интерпретации фактов путем метода атрибуции нашему красному-брату, атрибутов в виде прекрасных качеств ненавидящего, уничтожающего — до полноценной манипуляции актуальным через признанную авторитетность остального расстрельного ряда и несоотносимость этих двух категорий: «великие» и «пидорасы» Утвержденный статус благотворца великого русского деятеля никак не может быть связан со статусом убийцы. Хотя это крайне отвлеченная аналогия, разбирающая суть противостояния внутри любого дискурса, в данном случае это и есть идеологическая оправданность, поиск в историческом факте возможности для морализации или уничижения, превосходство моральной стороны одной идеологии над другой, одного культурного и социального воззрения над другим… Акт морализации есть разновидность герменевтики факта.

Проблема в том, что история актуализируется путем вынесения общего исторического контекста за скобки, привлекая его лишь по нужде в ограниченном виде: собственно обыкновенное сокрытие фактов, какой-то излишне избирательный анализ истории. В рамках этого избирания и фокусировки на фактах, манипуляции локальной историей присутствует возможность актуализации и привнесения такой вот «структуры» к прекрасному и моральному виду, а значит и к основанной на фактах критики другого исторического воззрения или идеологического подхода. В общем-то исторический факт является излюбленным аргументом.

Автор: Лев Переулков

Автор: Лев Переулков

Приговоры и показания по «Московского делу» кажутся шуткой или выдумкой. Взять даже «характерный звук падения пластиковой бутылки», о котором говорил один из полицейских, или фигурку лягушек в качестве вещественного доказательства. Власть способна открыть уголовное дело на каждого человека и всё равно найти улики, потому что для этого подойдут любые предметы. Не так важно, кто ты: бывший росгвардеец, пацифист или сторонник ненасилия. Статья найдётся всегда. И это страшно, потому что когда уголовные дела штампуют для устрашения, то в опасности находятся все.

Всегда найдется тот, кто выскажется. Для любого остросоциального события найдется художник с собственным толковательным взглядом на мир. Хотя в этом можно обвинить так же и нашу власть, хотя кого тут винить? Фуко, да и только, обоюдная журналистика…

«Этим», «тем», «другим» — всем свойственны утверждения фактов, их атомарное фиксирование, их герменевтика, утверждения их в рамках понятий. Как например всеобщим моральным дискурсом утверждается существующая исключительно в социуме категория морального факта, что интерпретируется со всех точек зрения морали. Факт всегда есть данность, которая ставится перед лицом субъекта, что принимает существование такового «атомарного» факта с выстроенной наспех конфигурацией авторитетным источником. Морализированный или подвергшийся герменевтике факт уже превращается в некий производственный товар дискурса. В итоге разоблаченный человек вынужден просто принять преподнесенную ему данность и непременно в противоречии со своими ценностями, он вынужден что-то предпринять, иначе… Но как именно истолкование призывает к чему-то? При помощи морализации истолкования. Моральный факт существует… просто… в моральной среде.

Атомизация факта — ограждение факта от «лишнего» контекста. Что главное в любом политическом отравлении? Отравление (по чьему приказу?) Отравили (Кого?) — еще факт, но уже факт с верной постановкой вопроса о факте, уже ограничение объектов в факте, структурное ограничение события. Достаточно просто подставить в вопросы людей, чтобы получить нужную картину. Самое главное в любом изощренном толковании: выделить определенные объекты, связать их в отношении или показать их действительную связанность. Но главное — служение идее манифестации того, что лежит под этим фактом — интенцией. Смысл, который придет сам с собой. Что я должен делать после того, как политического деятеля отравил политический лидер? — высказаться. Такова реакция на поданный в определенном виде факт.

Метод спекулянтов — быстрая эвакуация собственных воззрений под угрозой поражения из зоны риска. Примеры: частная собственность из списка институтов власти; так великолепно исключаемая этика из рамок наивного коммунистического склада ума, что мыслит этическое общество как свободное общество. Фашизм — не только сращивание государства с обществом, но и сращивание общества с государством, устранение государства — этический и благотворящий мир террора…

Утвержденная данность в своей окончательной герменевтике. Человек падает под тяжестью перекрученного, искаженного еще и обращенного вниманию факта, сам субъект включает свое внимание к этому фактическому слепку со всякими примесями.

На самом деле сколько еще стоит за вот таким обсуждением, за таким вот «разоблачением». Верной особенностью большего разоблачения всегда является редуцирование, редуцирование контекста, выделение контекста, атомизация факта, фокусировка на «главном». Да, мы видим, как каждая около-политическая организация наворачивает собственный имплицированный смысл: имплицировать все под левиафаном или под множеством капиталистических отношений, корпорации, богов, культур и все это включить нашу огромную действительность. Включить весь «социальный конструкт» в другую идею социального конструкта, умеренно или радикально возвестить о виновности одного института власти. Обвинить власть, обвинить в не-подчинении власти — укрыть мир под плеядой великих воззрений. Но я думаю переделанный окончательно факт в ракурсе идеологической надстройки не есть еще нечто до конца идеологическое, не есть еще до конца нечто социальное в плане группы. Все есть факт и к нему обращенное внимание уязвимого потенциального большинства, в этом весь идеологический популизм, что претендует на власть.

Угар изобличения, разоблачить, чтобы уничтожить, чтобы подыграть самому себе в идеологической борьбе. Упростить контекст, выделить его, навести фокус и до конца атомизировать факт, завернув его в собственное концептуальное понимание событий. Когда в 17 году была захвачена власть — тогда рыночек порешал.

Нормализированный и скрытый вид под маской, на которой не написаны противоречия общественности, где для формализации присутствуют лишь однородные социальные категории, выпадающие из действительности: сегрегация на классы, разделение по интеллектуальному уровню и ко всему этому образ человеческого к каждой из групп. Проблема не в том, что такие категории существуют, они ведь в действительности помогают систематизации, да что уж определяют систематизированность, разрушая подвижность идентификации социального бытия. Навязанная категория — уже один камень в возможное мракобесие социального смысла. Как бесконечное маразматическое осмысление всего экономического и культурного строя лишь в рамках “буржуазной” цивилизации. Социальная сторона «этих» заключена в манипуляции актуализированным — не привнесением «нового» через поворот, но постоянной деятельностью, нацеленной на оправдание актуальности собственных парадигм и концепций… А каков метод? Вечное переобувание в идеологическом гипермаркете современности. Актуальность, вырастающая от естественной проблемы потребности до самых крайних идеалов верности, суть актуальность есть статус применимый для всего-налично данного, актуальность — следствие общественной перцепции, следствие перцепции определенных социальных групп. Актуальное — схватывание, перцепция, точная фокусировка на «главном», якобы, главном.

Большой брат, культура пролетария, миллиарды словообразований от понятия «фаллос» — фаллический символ, фаллическая фаза сна… Политическая однообразность в выборе виновника ситуаций: Путин. Кто виноват будет сегодня? Путин. Я вижу некое сходство между нездоровой замкнутостью на фалло-понятйных надстройках Фрейда и нашей суженности восприятия на Путине, неужели это некий новый политический символ тоталитарности, объект желания? Нулевая точка отсчета в структуре?

Там начинается любая актуальная политика, где разворачивается великий дискурс — еще не толкование фактов, но их социальная констатация, утверждение. Поле расширяется до выделенных, строго очерченных событий, подчиненных свободолюбивыми морально-этическими оппозициями, когда начинается последующая герменевтика этих же установленных фактов, тогда в конце концов все завершается партнерским предложением общественности: решение любой остросоциальной проблемы путем принятия идеологической герменевтики. Проблема — акт морализации, последняя часть искаженного факта, его субъективации, нам достаточно подогнать условия, выявить все подходящие предпосылки, чтобы созерцатель нашего выделенного факта узрел в нем нечто этическое, придал ему оттенки.

Перерастая сущностный подход все мышление выродилось в расширяющийся экстатически и интенсивным путем социальный дискурс. Социальный дискурс превратился в своеобразный автомат, который существует всегда без внешнего внесоциального воздействия, заключен в себе, чуть ли не половина включенных в него дискурсов являются чисто имманентными социальному, точнее, зародились и существуют чисто из–за социального, часто при манипуляции несуществующими категориями. Пример: долг, право, формальная юридическая сторона. Единственное, в чем слышен отголосок естественного, это их возможная генеалогия к общине или к чему-то более приземленному… Но думаю это те самые вещи, что утратили себе натуральную референцию классических отношений и переросли сами себя в своих образах, интерпретациях, теориях и во всем остальном. В чем заключена ирреферентность большинства понятий, которыми пользуются? В утрате их исторической референции, это не утрата означаемого в том понимании, в каком имеется. Это замещение исторического означаемого, что существовало на основе какой-то мировой генетики, на основе рефлексии в принципе: право Гоббса, Руссо, договор и так далее… На означаемое внутри определенной онтологии общественности или ценностей. Естественное право из собственной этимологии связано с исключительно природным. Но чем в итоге стало естественное право? Неотъемлемо социальным, но суть не имеет значения, онтология выступает не как аксиология, а как детерминанта, что предопределила существование «подсасывающихся отныне» понятий, концепций и подходов, окончательно закрепившись как нечто устойчивое в рамках социального дискурса через ползучий исторический процесс. Бывшие понятия, установленные общественностью, утратили свое означаемое, если угодно — превратились в симулякры. Но их симулятивность приобрела уместное значение в дискурсе понятий и концепций «недействительности», она укрепила их в актуальном как нечто уже данное оправданным перед социальностью, оправданным экзистенциально. Само такое недействительное актуальное, сама убежденность в том, о чем рассуждаешь может творить невиданные вещи:

Сегодня утром я продал одного парня в Днепропетровске со словами: селяви, се ля либертер паради… Парень кричал: отже ясно, контракт буває тільки добровільним! Ну раз бывает только добровольным — значит таким и был. Я пожал руку мяснику и вышел из свинарника.

Социальное мышление, замкнутость в актуальном

Вернуться к Das Man… На самом деле я имею ввиду не совсем Хайдеггеровский смысл, потому что хочу показать замкнутость не просто во всем бытии, сколько хочу показать замкнутость в надстройке бытия, в чем-то, что стоит над бытием. Над бытием всегда стоит понимание бытия, это чистая субъективация. Проблема в обязательном существовании значения, смысла, представления для взаимодействия с бытием, бытие как налично-данное ничего не дает для человека. Суть человек всегда взаимодействует с бытием путем различных методов: суждения, представления вплоть до собственного контекстуального восприятия, восприятия в принципе до атомарных фактов, до фиксации (фокусировки) на определенном данном, вплоть до рассмотрения концепции перспективного восприятия бытия. В чем же заключена замкнутость сегодня? Проблемы метафизического, да что уж иного восприятия бытия не стоят так… остро как стояли раньше, когда присутствовал эссенциалисткий переход, когда еще зарождалась экзистенциальная риторика, когда еще даже был естественный подход Руссо с попыткой приближения к природному, когда еще существовала концепция естественного права в классическом смысле власти и возможностей. Сегодня мы говорим о наибольшей антропологической замкнутости. Всегда нужно понимать, что замкнутость обеспечена всегда через существования субъекта, вся культура, любые метафизические воззрения всегда строились в рамках ориентирования на человека. С Сократа начинается рационализация, радикальная субъективация, она находит свой апофеоз в Декарте и завершает современными структуралистскими, постструктуралистскими и языковыми подходами, что рассматривают чисто антропологическое, примешивая остальное как нечто вторичное… Теоцентризм — странное название, когда человек несмотря на свою мнимую не-центральность рассматривается в отношении бога прежде всего, ускользая от природы как автомата. Человек всегда выделяется тем, что он чужд автомату, что он если не выходит за рамки автомата, то является обыкновенным необычным чужеродным элементом. Чужеродный элемент к бытию, человек как нечто, возможно, несущественное, но интересное. Человек как то, что способно экзистировать, иметь различные слишком сложные модусы существования, то что может воспринимать бытие.

Сегодня мы должны говорить не о замкнутости в бытии, но о замкнутости бытия в социуме

Итак, в чем же тут дело? Через плеяду Марксизма, различных иных герменевтических критик социальной действительности, через развитие психологизма и, даже, феноменологии человек утверждается в рамках своей субъектности. Позже, через критику культуры, через идеологические подходы и критики идеологий он утверждается как существо чуть ли не прямо социальное. Ненаследственная изменчивость, предопределенная политическими особенностями, культурой, экономикой и всем остальным… Актуальное приобретается и наращивается путем нормы, путем явственности (статуса события): политическое убийство, очередная акция и так далее… Актуальность является чем-то имманентным, ибо это статус. Статус может наполняться любым путем. Не имеет значения, что мы принципиально рассматриваем. Актуальным всегда является человек из–за его субъектности, отделки личностного опыта, что стоит за биологической сущностью и оканчивается социализацией.

Все обдается замкнутостью в актуальных понятиях, в актуальных ценностях, причем неважно подкреплены ли актуальные понятия или нет. Неважно, имеют ли они какой-то обоснованный смысл, они должны быть просто установленными в отношении, должны быть легитимными в рассуждении.

Мир обрастает ирреферентными понятиями. Особо прогрессивные, отрекаясь от черно-белой концепции дуализма добра и зла приходят к однотонному серому, все так же оставляя себя в актуальной цветовой черно-белой палитре; измеряются политические отношения в ординатах политических координат; а все социальное обросло категоричностью, носящей всегда недействительный характер актуального. Я никогда не мог пощупать категорию, категория есть социальное эпохальное рассмотрение вещей, отношений.

Человек-реплика и его участливый выбор любой из сторон в рамках очередного угара противоположностей, бесконечное участие во всем существующем. Зажатость не в пользовательском отношении к бытию, не зажатость в прагматическом или исключительно практическом среди вязкого болота функциональности, но поглощенность повседневностью актуального: сюда для нас войдет все, что так часто привязывали к потреблению и переработке, все, от миллионов-миллиардов хентай категорий до бесконечного изнасилования проблем: актуальный товар, актуальная одежда, актуальное событие, актуальная аксиология, возведение новых и новых моральных фактов на основе событий, изнасилование посредственных мнений, скрупулёзная любовь к подражанию. Функциональная принадлежность к обществу, что оправдывает ее прагматический и практический аппетит — лишь разновидность собственной актуализации в обществе, сам феномен актуальности гораздо шире…

Структурный смысл, который вкладывается в социальное бытие настолько глубоко, что налично данное всегда уже состоит в некоторой структуре. Мышление идеологии в рамках идеологии, никто уже не вспомнит, что само понятие идеология, произрастает из Марксизма.

А как революция в актуальном?

Но революция всегда есть новая повседневность, что привносит собственное революционное нигилистичное актуальное или утверждает актуальное старое, что никак не могло вырваться в лидирующие позиции. Нужно понимать, что революция это какой-то резкий скачек, вырывающая из повседневной актуальности в актуальность нового рода. Сама революция актуализируется.

В этом экстремальном празднике революционер — уже конформист, ибо толпа умалишенных бунтарей превращается в огромную разнородную массу анонимных террористов, что идут за идейными лидерами, предвещающими новое для своей страны. Я думаю, даже, в России есть некоторое понимание, что любой оппозиционер потенциально всегда очередной «предатель», предатель революции, которому, конечно, поверят. Каждая революция нигилистична, она ломает рамки и стирает все, что держалось в рамках, изнутри все летит в пизду: 68-ого не было; 90ые — недореволюция со сменой одной псевдо-тоталитарной номенклатуры на другую, французская — вообще апофеоз террора, а век модерна вспахал большое поле экспериментов. Творчество и великая утопия пролетарских поэтов быстро перевернулась и стала великой антиутопией поэтов-ценностей революционности, которых поколение растратило… Революция это есть крайность актуального, когда актуальное выпадает на обыденность, когда сама революционность и событие революции замещает собой повседневность и становится экстремальным праздником, что обращается в ужасный и прекрасный быт. Революция есть переворот повседневности или изымание повседневности на неопределенный срок, содержание революционности актуализируется в радикальной форме.

Роль философии

Наверное здесь, я бы хотел сказать что-то о философии, по крайней мере, как я вижу ее общественное положение сейчас… Я думаю… Мы все прекрасно понимаем, что философии в том смысле первого начала или чисто метафизических рассуждений больше не существует, она мертва. Отныне философии больше, возможно, в принципе не существует, пока она не обращается прямо к метафизике. Философия с одной стороны потеряла укорененность в бытии, с другой стороны осознала себя как концепцию, с третьей стороны тут же себя потеряла, превращаясь в бесконечную «критику всего», критика носила ранее потенциально характер переворота как носили характер переворота все отцы нашего доброго модернизма с первыми аналитиками.

Философия пытается представиться актуальной, мы предали философию в том смысле, что кинулись, как и многие, в ее оправдание либо путем эссенциалистики, в духе: философия — это данность, которая есть будет и была и от нее не отказаться. Но зачем тогда философ в принципе, если это сущностная данность? И одновременно кинулись оправдывать весь научно-технический прогресс, науку, мораль, этику, ценности именно как результат философских концепций… Кинулись к генетике философии, к ее отцам-прародителям, к бесконечным переводам и интерпретациям самой философии, в итоге: философия укоренилась лишь в конвейерной рефлексии над собой. В конвеерном выстраивании структур, где структуры дополняются каким-то нулевым объектом, мы заканчиваем постструктурализм на кризисе самого структурализма.

Философия есть бесконечная попытка выхода за пределы актуального

Мы должны решать вопросы, что стоят перед нами в обществе, решать некоторые проблемы…" — убийство всей философии. Это и есть попытка актуализации философии, актуализации до самой приземленной и бессмысленной сферы решения проблем — проблем, что диктует общественность. Философия ставится в глубь актуального, она утверждается не просто с практической точки зрения — с прагматической. Философия, якобы, должна занять место в функционалистическом мирке, а не рефлексировать над ним, выстраивать новую концепцию. Невозможно дать эксплицитное и ясное определение философии именно потому, что она никогда не может сказать сама по себе, чем сейчас станет, потому что только в рамках актуального понимания специализаций, идей, концепций, языка, всевозможных понятий и фактов можно предсказывать, что станет следующим. Но философия, иногда, любит не считаться с актуальным, воспроизводить новый подход. Экзистируйте аутентично… подлинно, неподдельно, не-актуально, короче…



Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки