Колонка о действительности

Alexander Plotcev
22:49, 25 марта 2021
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию
Image
Легитимизация

Человек не ценен сам по себе — ценен только пафос гуманизма, а не его практика. Гуманизм только лишь для метода дегуманизации и осуждения.

Сегодня уже не требуется разуверений в каких-то структурах, в каких-то детерминациях человека, отныне существует, якобы, некий рационализм в поведенческой основе — мифологизированный рационализм, этика и аксиология; отныне коммунистическое общество называют сознательным, демократическое устроение вызывает трепет от возможности исполнения желаний.

К чему нам рассуждения о реальности, если можно упомянуть о либеральной личности и ее демократическом выборе? Достаточно провести определенную дескрипцию: “объект, который…” — демократия, которая предлагает вам выбор. Представительная демократия, которая кого-то представляет. Кого она представляет? Может быть и прямая… А кого она? — анонимные голоса трансцендентного хора, его свободу в рамках социологического теста, подсчитывая однородные мнения, заброшенные в маленькую коробочку с бланками. Момент “угадывания” в маленькой кабинке 1×1 в пользу неопределенного правильного ответа, который будет открыт экзаменуемым через несколько дней.

Да, прекрасная аналогия, филигранная точность в аналогии… Каждые четыре года проводится глобальное анкетирование населения, где непременное большинство выбирает из нескольких наивероятнейших ответов. (при случае нечестного голосования, оно публично приходит поставить галку, уединенно постоять за шторкой…)

Демократия оправдывается собственным лицом, собственным идеологическим или чисто “аксиологическим” статусом, статусом наивысшего консенсуса и справедливости. Она несомненна и «неправильна» только лишь в фальсификации — в старом добром проявлении обывательского вмешательства “тоталитарности”, нелегитимной борьбы за власть. Она спекулирует на решении проблемы плюрализма собственно-предложенной идеей сознательного, частного принятия решения, участия в политике — сопричастности к государственной судьбе, к собственной жизни.

Единственный источник власти, сторожащий собственного сторожа — невидимая рука абстрактного и главное анонимного «народа», где каждый имеет непосредственное к нему отношение путем включения, одновременно не имея более ничего общего: элемент из сотни миллионов, входящий в какие-то ни о чем ему не говорящие классы, группы, общности, репрезентующие его ритуализированный быт и взгляд на него. Демократия новейшего толка предлагает симулировать собственное участие в политике. Представительное господство разносортных партий, отсутствие действительной индивидуальной политики — подчинение региону здравых мнений.

Прозрачная демократия, упрекаемая в народных тиранах, миролюбивых и честных судах, в ясности общественного-террора. Когда речь идет не о полисе — о государстве, тогда уже можно говорить об анонимности, тогда можно проболтать о скрытости всего, что было ранее совершенно явным: о сокрытии генеалогии «нежелательной» номенклатуры. Как единственно верным путем нежелательная власть обретает себя? Небольшая группка людей, неспособная: ни к проведению адекватной реформации, ни к управлению в принципе… а то и вообще, она… подчиненная исключительно собственным интересам… предлагает нечто. Выбор? — выбор не кандидата, а его интересов.

Демократия обделена деконструкцией, собственным глубоким анализом в современности; отношение к ней предопределено ее радостной и воодушевлённой идеей выбора, всеми теми ценностями плюралистического замкнутого выбора, поименованного свободной констатацией: на площади лучше намекнуть на будущую демократию, как бы говоря: “да, конечно, мы хотим власти, но предоставим вам возможность выбрать нас”- продемонстрировать благость собственных позиций. Демократия — инструмент узурпации и инструмент подавления излишней агрессивности, именно она нейтрализует открытое существование властных структур, она подрывает открытую демонстрацию насильственных репрессий, оставляя всему популистский характер — сокрытие властных политических позиций ради «показа» собственного “угождения”.

Власть, находясь меж двух неискорененных надзирателей, помимо самой себя… вынуждена и реализовывать свою власть и вести собственное самоограничение. Великая достигнутая цель — ограничить государственное расширение интересов, нет! Нет ничего невозможного. Такая формула ограничения повлекла непременную политическую деконструкцию, социальный переворот к мифологизации собственных властных актов — их приращению к общественному мнению, этическому соглашению и принятию, а может воодушевленности, приближаясь все ближе и ближе апологии риторических приемов. Соглашение настолько прозрачно, насколько его нет — т.е абсолютно. Нет никакого соглашения между государством: легитимизация не пролегает через реальные политические акты, она пролегает через их перформативную часть, определяющую сколько будет длиться молчаливое согласие на репрессивные государственные методы. А только ли государственные?

Популизм — не просто постоянное повторение ценностных штампов, невидимых канцеляризмов, заполоняющих речь. Популизм — постоянная практика “оправдывания” в действительности борьбы за легитимность. Симулякры появляются не столько от фривольности толкований событий, не столько от невозможности проверить факт — сколько в организованных толкователях действительности, театрально-представляющих на виду некий образ, отвечающий условиям для легитимизации. Деконструкция и плюшевый массив критики, наработанный интеллектуальным большинством — разоружение не просто каких-то реальных концептуальных построений, теорий, сколько разрушение существующих образов. Образ интеллектуала как прекрасного критика, который ничего не разрушает, а просто критикует, занимается разбиванием мифов и устранением их ценности для построения новой легитимизации.

Таков путь любого социального искусства: абсолютировать какое-либо явление и затевать его желчно-снобистское высмеивание или тоску о нем же, превращая собственное произведение в бесконечную чернуху или белую сатиру. И условием для получения приемлемой награды — приемлемое обозрение.

Ведь как же? Политическая борьба в России, да и… во всем мире — бесконечный разговор о легитимности, а о чем еще? Символический протест оппозиционеров, нелепые заключения гибких СМИ — высказывания с попыткой «оправдать» или опорочить определенный институт, движение, партию, методы… Из знакового символизма в области искусства, из интересного языка политических фиксаций, мы вновь получили упрощенную версию разоблачения и диктатуры риторических приемов: унижения, обличения не только действительности и социальности — окончательное этическое преследование — надзирательная борьба и апология разоблачения — политическая журналистика. Если ранее “перформативная” часть уже была отступом от искусства как экспрессивной — неинформативной части с идеей… сегодня политический акционизм — инвалид, неспособный предоставить ни интересной идеи, ни достаточной провокационности, находясь где-то на уровне изощренной манифестации примитивных смыслов. Перфоманс, подача, постановка, реализация замещает цитируемый смысл, как и саму суть: представительная интенция высказывания затмевает интенцию действительную, как бессознательное вытесняет само себя.

Этика, а в центре этики вертится легитимность. Центриоль, вокруг которой растет любая идеология, идея, от которой нельзя избавиться: дистанцированность от этических само-ценных парадигм выражает пропорциональным образом успех нового навязанного смысла. Устанавливая правовую систему, систему законодательства в рамках естественного и административного права, мы уже совершаем попытку в юридическую фиксацию приемлемого. Суть этическое окончательно проникает в формализацию как ритуализированная форма вопроса о легитимности. Убийство человека наказывается теперь не в рамках нарушения общественного порядка или неугодного свершения вопреки царской власти — не как акт не-подчинения (ни в коем случае, в нашем мире нет никакого подчинения, только добровольное принятие общественного наказания!), но как нечто само по себе неприемлемое, из ряда вон выходящее, противоречащее формализированной правовой системе.

Французский просвещенческий либерализм, наткнувшийся на невозможность административного принуждения, интегрировав права в современное “гуманистическое” общество, создало не великое справедливое сосуществование всего и всех — лишь видимость, призывающую все более и более к симуляции существования таковой искусственной, юридически надстроенной правовой и этической парадигмы в социальной и политической практике.

Вопрос об оправданности действия все повторяется и повторяется, в него втягиваются все новые автономные граждане, становящиеся зависимыми от невозможности жить без легитимности в принципе. Известный человек, политик, партия, институт, книга, все подпадает под вопрос о легитимности. Легитимности в различных дискурсивных практиках: как феминистка никогда не примет какое-нибудь физиологическое различие между мужчиной и женщиной, сводя его до гендерного (того и рабско-культурного) различия — так никогда сциентизм не примет к себе креацинисткий бред. Некоторые положения в дискурсах нелегитимны, они существуют в виде переменной, перед которой выставлена априорная кочерга (неоправданное, негативное, противоречащее подставляется на место переменной как некая функциональная переменная, ведущая к игнорированию выходящего значения или осуждению). Это и есть нелегитимность: убийство признается как данность — ему в принципе тут не место как инородному элементу современной общественности. Так акт любой пропаганды радикального становится на путь вырождения из всего общества. Фашизму не место в новом мире, как и монархизму с его излишним пафосом современного консерватизма: какими-то религиозными мотивами царя, бога, сотнями белогвардейских генералов… Просто потому, что это все не имеет место быть в современной аксиологической обстановке, которая неизменно меняется лишь в определенном регионе этического.

Радикальное, невыразимое в политической координате… Радикальное, не поддающееся дискурсивному, структурному описанию… Вне-символическая, вне-речевая практика действия… Вот, что действительно радикальное, но осталось ли ему место? — Место тем, кто вершит молча. То, что не имеет место быть, если все же проникает в действительность — вытесняется всеми средствами общественной машины недовольства или игнорирования.

Радикальность смывается, требуя для себя места в современном обществе. Она кидается к доброму идеалу, “справедливости”, научному обоснованию, ко всему, что предлагает себя как выгодный аргумент в дискурсивной деятельности оправдывания. Демократия, человек, жизнь, смятение авторитетов — радикальная попса. И таким образом все существующие теории и концепции, что не вмещаются в контекстуальность действительности вынуждены либо “уподобиться” ее принципам (другое «либо» упущено — его попросту нет). И дело не в том, что люди готовы отказываться от аргументированного ради истины-фикции — дело в подстраивании концептуальностей под людей вне реальной аргументированности. Места радикальному в нашем мире не осталось, пока радикальное не оборачивается в собственную симулятивную оболочку, что навязывает свой определенный образ. Так, чтобы не показаться совсем глупым, нужно свести свою неприемлемую точку зрения к популярной ценностной действительности. Сводить все к некому эфемерному ценностному ориентиру: за все хорошее — против всего плохого… и так далее. Хотите деархивации ценностей, революционного общественного подхода? — закончите нескончаемое движение оправдательного потока (а вообще поноса, иначе любую формальную этическую речь не назовешь), либо наивных мечтаний.

Попытки в расовую теорию, обещанная земля крестьянам, возведение бедных в господский абсолют, постоянное навязывание райской жизни, прекрасная Россия Будущего и т.д. и т.п. и весь этот популизм, вся основная аргументация уверенно пытающаяся убедить других не просто в благости собственных позиций, но необходимости их реализации, естественности, даже, научности вне науки. Отныне смысл, этика и воззрения обретаются не внутри самостоятельных концепций… А засчет других, уже признанных.

Мыслить не самим концептом — выводами, сделанными из него. Концептуальные заключения для всех возможных политических констатаций: “абьюз”, “мизогиния”, “гендерные различия”, “токсичность”, “легитимность”, “свобода”, “право”, “государство” и другие термины…, выраженные в виде мифологем, конструирующих социальные смыслы, предопределяющие этические отношения. Суть постановка дихотомии женщины и мужчины, выявление гендерных различий, различие здоровых отношений и больных, злостная неприязнь ко всему агрессивному — выстроенный определенный образом мир, оправданный мир для сведения собственных позиций. В “ни черном, ни белом” — теперь в сером, в моральных взглядах разного уровня, в амбивалентной неприязни и понимания. Означающие, прыгающие из одной реплики в другую, передающие определенный смысл, употребимые постоянно не требуют конкретного пояснения, выступая как дескрипции мирового правильного устройства, что утверждаются на уровне законодательного существования, как будто весь мир действительно есть лишь в оппозициях, лишь в произведенных человечеством искусственных выводах из былых теорий без них самих.

Слабые, драматизирующие собственное страдание, диагностирующие себе различные дефекты — люди, сконструировавшие действительность самих себя из мелких концептуальностей. Постоянное упоминание об уязвимости как внешней агрессивной интервенции то общества, то государства с щупальцами. Право как юридическое понятие закрепляемое чуть ли не в закон природы вне логических возможностей. Психоз и психиатрия, профанация идей — вот, что такое современная концептуальность обыденных.

Проблем общественных не существует вне социальных групп, общностей, устанавливающих явления в статус события. Суть концептуальностей навеивающихся на социальную действительность предопределяют ее проблематику, ее этические воззрения: обвинить своего друга в потреблении, уличить другого в агрессивности, говорить о демократии и презирать тоталитарность, упомянуть за углом о симулякре — сокрыть социальное бытие. Люди мыслят и конфликтуют не столько в ценностях, сколько в цитируемых мифах. Всему этому искусственному мифическому мышлению свойственна гиперболизация: тоталитарный механизм, уничтоженная культура, не-отнимаемое право, свободная жизнь, личный выбор, патриархальная система, культ безымянной личности, гей как генетически-предопределенное и нормальное (ну или ненормальное), единственно верный и согласованный (считай убитый) протест.

Может быть, это и есть прогресс, отсеивание всего нигилистического, любого потенциального отрицания — свойство сильной культуры. Рост плюрализма, но сужение свободы действий до определенного региона. Утверждение самоподдерживающейся системы, скрытого тоталитарного режима социума, который не указывает на какую-то “несвободу”. В своем выборе плоского гуманизма ты свободен, права человека, все дела… Жизнь такая, что выбирать то можно, но не зажат ли этот выбор в каком-то регионе ценностей, как ребенок в квадрате 1×1 с лопаткой и друзьями по грузинским хачапури из песочного теста? Может ли он пойти в другое место и начать печь настоящие концептуальные пирожки, презентующие действительное суть дело, искренние мотивы и идеи? Суть не зажаты ли мы в ценностном регионе и не живем ли мы не в эпохе развитого плюрализма, а скрытого ценностного фашизма? Чем дальше, тем каждый “радикальный” стремится вписаться в актуальное, тем радикальность вообще где-то теряется. Когда каждая “дискуссия” неолибералов и стремных социалистов строится на обсуждении: а были ли репрессии или нет, оправданы они или нет? — антиисторицизм: пропускание исторического данного (фактов, мнений, идеологий, людей) через сито ценностных ориентиров своей эпохи.

Но действительно ли это так? Не есть ли слабая теория симулятивного мира Бодрийара нечто большее, нежели обыкновенное концептуальное осмысление современности, разве она не затерялась где-то в публичном и личном, в общественном и среди своих. Есть ли аксиологическая дуальность? Где проходит граница искреннего и не-очень? Проблема именно в том, что она размылась — обличать в некотором лицемерии невозможно, ибо невозможно фиксировать границу того, что лежит в практике оправдания, а что лежит в практике, не размытого легитимизацией, политического акта.

Не вписавшись, идеология отправляется в историческое небытие. Папа охранял институт власти с крестом в руках и библейскими заветами от нападок “проницательных” христиан. Проницательность служит событию деконструкции и ценностному перевороту со всеми вытекающими. Каждое политическое действие должно быть объяснено, открыто и оправдано, а под пиздой должно быть “рождение мира”: открытость, оправданность-легитимность, понятливость.

Оппозиционное паразитирование на… промахах властей, опять же провластное паразитирование на аморальности оппозиции — все это сделано с серьезным видом справедливых разоблачителей. Оправдание — всеобъемлющая практика, которая врастает в общество, вынуждает постоянно говорить… Провокационная форма, которая заявляет об определенной проблеме, поворачивает голову, концертирует на конкретном явлении: все это возникает из использования актуальных ныне некоторых фраз, утверждений, где главная (перформативная) интенция позволяет получить внимание стороннего наблюдателя, а вторая существующая с ней интенция выражает собственный символический оправдательный смысл. Показать, продемонстрировать несправедливость, чтобы спровоцировать к действию, мнению, к идее — в этом вся апология разоблачения. Провокация путем ненадлежащего показа “негативного”.

Вопрос, заданный о практической пользе, о прагматике в целом — требование непременного рационализма в ответе, доказательства приложимости, моральности, этичности, адекватности — требование некого здравого смысла, ублажающего судью для которого должно быть все самопонятно. Кто судья? – другой. Общественность не требует платы за транспортировку плода на свет из женского детородного органа, ни к чему тут биополитика с размышлением о потенциальном налогоплательщике… Но половина коммуникации, сознательная попытка повлиять на общественность, на что-угодно, лежащее в рамках социальности, требует от себя какого-то пояснения… А что сегодня социальность, что сегодня политика? — все. Мир пояснения, объяснения и оправдания.

Ложку я купил, а нахуя так и не ответил. Нужна мне ложка, ничего не могу с этим сделать. Ложки носят функцию, причем не только инструмента доставки пищи, при помощи которого старый дед ежедневно черпает куриный суп — она находит себя в декоративном разнообразии советского сервиза, может каким-то образом влиять на аппетит при поедании «бабушкиной похлёбки». Поедание манной каши без комочков деревянной ложкой благотворно влияет на настроение деда и его аппетит, напоминая ему собственное детство вблизи деревни — Ростова на Дону. Ложка — эстетика, перфоманс, аппетит, дешевая альтернатива дорогим скульптурным стекам… Ложка так многообразна… Хотя обыкновенно она играет роль дедовского кляпа во всем ее театральном многообразии практических ролей. Никто не будет спрашивать у вас: для чего вам это ложка? Очевидно — чтобы совать в задницы тем, кто задает такие вопросы, иначе же вилка существует лишь для глаз. Существуют некие… самопонятные вещи, очевидные мнения и факты, не требующие дополнительных пояснений.

Ох, эти оправдания, невыносимая легитимность, что требуется от каждого выблеванного слова, тщательно отобранного символа, нового понятия или суждения: критериально отобранное знание, достойная внимания проблема, архивное запечатление факта, практика столкновения мифологий, провокационная манифестация. Когда мы можем говорить, что высказанное легитимно? Утвержденное приемлемо? Знание — лишь частный случай одобренного общественной машиной суда. Дискурсивная практика требует от нас доказательства наших положений, требует от нас ответов, выведенных из общепринятых фраз. Наступает некий момент, когда истец удовлетворен, задача выполнена, действие приемлемо.

Утвержденные историей, идеологией или ценностями категорий, идей, мотивов, дихотомий и оппозиций, литературных и политических штампов — канцеляризмов повседневности. Проблематика божественного откровения в отношении современных атеистических положений, расширение горизонтов бытия с “разнообразием” точек зрения на ситуации, устойчивое понимание экономических проблем с позиции треножки кухонного стула; оппозиции: женщины — мужчины, подчинения — послушания, свободы и непреодолимого вмешательства; одобряемый образ “протеста”, образ успешного, народа, идеология нерушимости идеологий, правильные вещи, уместные заключения, логика обыденного мышления или здравый смысл. Нет никаких категориальных различий власти: учительской, вождисткой — не нужны проекты или недосягаемые знания — нужна лишь их видимость.

Дискурсивное оправдание, построенное на утверждение должно кончаться, чем-то ограничиваться… В этом смысл… Каждое дискурсивное оправдание носит характер редукции, сведения собственных интересов, идей, смыслов к общеупотребимым и самопонятным вещам — суть популизма в современном демократическом мире, в этом суть смерти радикального по причине редуцирования собственных около-радикальных позиций к позициям приемлемого, это условие всех речевых (и не только) практик манифестаций смыслов, претендующих на признание.

Чтобы манифестировать новый смысл, прежде, его нужно свести к старым.

Метафизика, а может социальность? Путаница означающих, референций… возникает из–за огромного пласта закрытости в общественных отношениях. Личностное существование человека не приобрело исключительно некого публичного характера, но перемешалось — граница публичного и личного размылась. Отныне цитирование других, цитирование самого себя и постоянное преклонение, существование в огромном океане других, привело к деперсонализации и раздробленности. Не Я публичный и Я в некой уютной среде: а Я на крупной публике и Я в университете, Я с друзьями и Я на площади, Я в политическом высказывании и Я на кухне. Я думаю одно, но должен говорить другое или постоянно ставить: //() Где в скобках помещать оправдательную речь. Хоть Дугин действительно не оправдывается, а мы?

Если раньше формализация и бюрократизация в высказываниях была открыта и очевидна. Как формальное приветствие двух лидеров всегда будто бы неким образом опускалось? как очередное клише сочинения непременно пробегается глазами — так теперь невозможно отличить формальное («этически необходимое») и не-формальное(действительное высказывание, акт, действие, реальную практику политики). Но почему? Даже не-формальное перестало носить нечто действительное, теперь не угадаешь… что скрывается за неким высказыванием. Где лежит искреннее и как его проследить? Около-левые движение в США и отношение к ним от различных толкователей (лидеров мнений) : формальное уважение к слабейшим ради политического признания или действительное всеобъемлющее страдание к реально угнетенным? Сколько раз уже очередной парень будет извиняться за собственное высказывание, сколько еще нужно вставить пояснений (дисклеймеров) об указании собственных "добрых" намерений? Когда суть действительное высказывание совершенно не выражает ничего подобного…

Человек в обществе вынужден редуцировать собственные позиции до позиций социально-утвержденных, чтобы слыть оправданным, возможно, полезным, успешным, имеющим общественный смысл. Вся жизнь — это сведение собственных позиций к позициям другого. Эмпатичная попытка устранить расстояние между собой и обществом — стремление к анти-индивидуации: через редукцию , через упрощение до минимальных этических соглашений, пересечений, чтобы быть понятым. Если больны все, тогда тот, кто был уличен в болезни — тот, кто не был оправдан в столь упрощенном ценностно-нормативном мире. В бытовой речи под оправданием мы имеем в виду не только процесс защиты от обвинения, но и утверждение смысла для другого и убеждение будто ему этот смысл необходим.

Научпоп, те же статьи, ратующие за важность философии в жизни… Актуальность проблемы в научной статье… Политическая борьба, журналистские расследования, твиттерские пассажи, заигрывания с читателем — все становится неким товаром, изворачивающимся изо всех сил, чтобы продемонстрировать себя как источник прекрасного опыта. Изощренный товар требует изощренной редакционной машины, подгоняющей его под стандарты аксиологических норм — по ГОЦО (господствующей-общественной-ценностной-обстановке). Симулякр — не от посредника, симулякр от неизбежной потребности в оправдании, в обновлении и переигрывании собственного образа. Нет ничего, что бы могло эстетически выбиться из современного пейзажа информации, ибо все лежит в неком приемлемом регионе. Это не просто театрализация, а действительное замещение “нового” утвержденными концептуальностями и этическими положениями, замещение реальной этики наигранной (представительной).

Часто в наших интернетах, в реальной жизни «любителей» книг можно встретить профанацию искусства. В основном, эти люди занимаются только видениями неких достоверных доказательств их собственных парадигм в мире и обществе. «Чтобы не запутаться в моральных ориентирах, мне помогают многочисленные произведения классиков». Что можно об этом сказать? Пиздец! Какие еще многочисленные произведения классиков и моральные ориентиры, когда вот она парадигма произведения строится совершенно эстетическим путем, а все этическое входит в него как акт концептуализации, совершаемой читающим субъектом — той самой авторкой, ищущей границы моральных ориентиров. Когда комментарий позволяет проявить не новый опыт, а лишь редукцию к собственным взглядам.

Сколько можно увидеть слов о литературе в школьной программе, в участливых лицах интернет героев: вот она литература учит нас нравственности: не убий, не укради, а то пизда тебе! Вот оно наказание не во всей своей экзистенциальной полноте сложного переживания наказания, а как конкретное моралистической высказывание! и нечего сказать!

Проблема в том, что любая критика со всей своей филологической силой все равно выступает как попытка редукционизма в сторону методологически выверенных практик. Разделение, синтез и остальная бессмысленная хуйня. Комментарий не отражает эстетическое многообразие, не образует новые смысловые наполнения — лишь упрощает поэтический, прозаический текст до фундаментальных понятий, до филологического основания. Будто произведение должно носит характер классического произведения не через признание, а через фундаменталистские понимания морали или художественных решений… Критика, любая аналитика, проявляемая к тексту, к сочиненному произведению, не может носить никакого иного характера, кроме как комментария. Аналитика и критика ввергает в сомнение, вызволяет собственного научного демона основательности — критикуем достоверно по всем рамкам филологического вскрытия трупа. Вот он антипод, четкое противопоставление… двойники… чуткое многообразие… Типизация героя… Почитайте Савинкова, господа, подумайте о сознательности русского террора XX века. Как вам? Что вы видите? Религиозного фаната?

Человек был всегда вынужден пояснять собственные поступки, оправдывать функциональность собственного выбора — теперь он должен делать это вдвойне, субъект более не ограничивает себя со стыда, отрываясь от желания — лишь ограничивает себя в оправдательной парадигме, превращая собственные желания в приемлемые.


Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки