Жорж Батай. Нотр-Дам де Реймс

Алексей Зыгмонт
00:07, 10 апреля 20181126
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

Хорошо известно, что первым сочинением Жоржа Батая, о котором он никогда после не вспоминал, был написанный им около 1918 года панегирик Реймсскому собору — Нотр-Дам де Реймс, который был разрушен немцами в Первую мировую войну. В этом «немного чересчур» выспренном дидактическом тексте пылкого молодого католика не было бы ничего особенного, если бы мы не знали, кем станет его автор потом, и человеку, читавшему «Внутренний опыт» или тексты из «Ацефала», он не может не показаться трагичным и по-своему прекрасным. Впервые он был опубликован в 1974 году в книге Дени Олье «Взятие пл. Согласия». Перевод — Алексея Зыгмонта.

Жорж Батай в эпизодической роли в фильме "Partie de campagne" (1936, реж. Жан Ренуар)

Жорж Батай в эпизодической роли в фильме "Partie de campagne" (1936, реж. Жан Ренуар)

Юношеству Верхней Оверни.

О Реймсе идет молва, что это великий город, раскинувшийся на полях Шампани. История его уходит корнями в древность: когда Хлодвиг-варвар крестился от рук Святого Реми, город прославился среди добрых христиан, и с тех пор здесь помазывали на царство королей Франции. В эпоху Жанны Д’Арк он служил для верных буржуа надежным оплотом, а юный и белый Собор, возвышаясь над угловатыми кровлями тысяч домишек с царившею в них неразберихою скромных семейных радостей, приглядывал за ними, словно пастух за своим блеющим стадом. И когда благословенная Жанна Д’Арк входила в город по чуть извилистым улочкам — в старинных его уголках они и до сих пор таковы, — здесь собрался весь добрый люд Франции: матери показывали своим детям юную воинственную Святую и короля, мужчины же в радости бегали, распевая ноэли.

Святая не забыла столь славный прием, сказав, что желает почить вечным сном рядом с добрым народом Реймса, столь христианским и преданным. И готовясь к новым походам, она, жившая в сияющем саду своих голосов, должно быть, нередко возвращалась к этим священным воспоминаниям и любила их: народ, объятый набожной радостью и надеждой, белый, торжествующе-необъятный Собор — и весь город, подобно вратам Нотр-Дама открытый любому, грядущему во имя Господне.

И меня самого, когда я жил в старом городе, посещало это видение — прекрасное, как райские грезы. На новых улицах порою бывало довольно шумно, чересчур много шума и резкого света, — но всегда оставался Собор, покоившийся в торжестве камня. Две его башни вздымались в небесную высь, подобно букетам лилий и образу дружелюбной толпы, скользившей среди святых, навеки застывших у врат облаченными в священные ризы и с лицами, выражавшими радость, какой никогда не знал камень. И облик Пресвятой Девы, стоявшей в портале в своем высоком венце, был столь царственно-материнским, что всем верным ей было должно радоваться подобно детям или же братьям, и камень купался в материнско-божественной благости.

И мне кажется, что немыслимо жить, не увидев струения этого света. Слишком много у нас боли и мрака, и все растет в смертной тени. Исполненную голосов и надежд Жанну Д’Арк заточили в темницу и отдали палачу: нас всех ожидают времена скорби, а день смерти подстерегает нас, подобно тати в нощи. — и посему так жаждем мы утешения. Поистине, Господь изливает свой свет на всех, но мы погрязли в своих повседневных горестях, подобных пыли в промозглой комнате или ноябрьскому туману. И однажды, когда жаловался я в нужде своей на такие горести, друг просил меня помнить Реймсский Собор — и внезапно я снова увидел его: в памяти моей был он столь необъятным, как если бы в вечно-новом свете излучался из меня самого; увидел я наивысшее и предивное утешение, ниспосланное нам Богом, и тогда мне подумалось, что пока оно сохраняется, даже и покоясь в руинах, у нас остается мать, за которую не жаль умереть. Именно это видение утешило благословленную Жанну Д’Арк, явившись ей в долгом страдании и в темнице: ибо и в худшие ее часы звонили для ней колокола Реймса в торжествующем свете, коего желала она сильнее, чем боялась любых человеков и горестей. И это видение Жанны Д’Арк, которое и по прошествии четырех лет заставляет меня всего содрогаться — этот свет предлагаю я вам, свет облаченного в солнце Нотр-Дам де Реймс.

Вот только сегодня возвышается он искалечен и в запустении.

Я застал едва ли не последние дни его великолепия, в горячке августа 1914-го. Я видел наполнявших его нефы солдат, что пришли подготовиться встретить смерть свою с честью. Сии верные были раздавлены трепетом молитвы или тревоги. Утром же в тишине и великом рвении кардинал служил мессу за Францию — и все чувствовали себя как пред мученической кончиной, ибо ждали величайших событий. Видя тревогу прочих, он пожелал молиться посреди них, и, залитый лучистым, лившимся из витражей светом, будто проживал в мире последний свой день — и на главе его, благословлявшего нас, почило неземное сияние.

Мимолетное это видение — ибо сразу же после этого кардинал отбыл в Рим на конклав, — было для Реймса последним лучом покоя. Вскоре в городе воцарился страх. Спасающиеся от вторжения процессии беженцев, напуганные и в своим убожестве напоминающие, сколь горек удел человека; следующие один за другим фургоны с наваленной в кучи мебелью и сидящими как попало семействами; бедняки, выставляющие напоказ свое горе наподобие тех, кто оставил уже надежду. Женщины сходили с ума, теряя в суматохе своих детей. И необъятный, тягостный страх охватил Реймс. Мы бились под Арденнами, но отступили; повозки, наполненные лежащими на соломе и истекающими кровью ранеными, вносили в город ужас близких сражений. И для одних внезапная лихорадка эта представала исходом, для других же — вторжением немецкой армии, неотвратимым, как сама война.

Я не видел ни первых побед, ни той окончательной, что за ними последовала: в город вошел один из наших отрядов — измученный, но воодушевленный славой всего народа, который плакал от радости. И все же Реймс не был покинут несчастьем.

А 19 сентября на город посыпались бомбы, и детей, женщин, стариков настигала смерть; неистовый трескучий пожар перекидывался с одной улицы на другую; обрушивались дома; придавленные обломками люди гибли, сгорая живьем. Потом немцы подожгли собор.

Нет суматохи или смятения мучительней тех, что воцаряются, когда горит город; и в сердце, исполненном тревожною яростью, поселяется бунт пред лицом столь нелепого зрелища. В пылающем пламени и едком дыму явился сам символ войны, безумной своею грубостью подобной огню, а обликом — черноте, заволокшей небо. Светлое равновесие жизни нарушено, потому что нет уже никого, чьи глаза не обожгло бы отсветом пламенной пляски, чья плоть не была бы уязвлена этой кровавой жестокостью. Посему все те, кто видел горевший собор, пребывали в такой тревожной подавленности, как если бы лицезрели рану, убивавшую целый мир, отчаянно разрывавшую в клочья все то, что составляло жизнь нашу и нашу радость.

И когда я вернулся в город, где, поистине в тени собора, рожден был к даруемым Богом жизни и радости, то нашел в нем лишь знаки смерти и запустения. Я питал надежду, несмотря на все его раны, вновь увидеть в соборе отблеск прежних славы и ликования. В своих кружевах из каменных осколков или огарков он сохранял еще былое величие, но с запертыми дверьми и надтреснутыми колоколами перестал уже быть источником жизни; статуи святых и Пресвятой Девы, скромная радость которых окружала меня когда-то предивным утешением, исчезли под нагромождениями мешков с песком, ограждавших их от еще большего разрушения. И подумалось мне, что как трупы не ведают, что мертвы, так не ведает и эта, лежащая в руинах и необъятно-пустая церковь о том, что была когда-то Нотр-Дам де Реймс. По правде сказать, щербатые трещины на живом в прошлом камне напоминали скорее оскаленную гримасу скелета на человечьем лице.

Он сохранял еще достаточно жизни, чтобы вызывать сожаление о своей былой славе и том утешении, какое внушалось здесь Матерью Божьей; ибо он поистине был Матерью Христа, самой Марией, чья благость жила посреди нас — и тем мучительней было отчаяние от вида его изломанного каркаса и будто пораженного проказой фасада. В ноябрьском тумане он напоминал корабль-призрак — блуждающую развалину c поломанными мачтами, дрейфующую без экипажа одной в пустом море: и вид ее леденит любую надежду на жизнь.

Должно ли нам было отчаяться, закрыть глаза на агонию мира, дать погибнуть всему тому, чего нам хотелось чудеснейшим из всех на земле желаний? Вытечет ли до капли кровь жизни нашей сквозь зияние ран бесчисленных трупов, сгинувших в вечном молчании? Непрестанно сотрясавшая землю, пушка в тот день была громогласна как смерть — и ответ земли был безжалостен.

Но есть один свет, сильнейший, чем смерть: Франция. И Франция не пожелала бы, чтобы враг возвратился в Реймс, пред которым немецкие отряды, изможденные, пали в бессилии, истекая кровью. Покосившийся, пустой и обезображенный, Собор навеки принадлежит Франции. Отнюдь не отчаяние выражают его руины, и единственное сущее в нем страдание заключено в тревожном ожидании Te Deum, что возвышает к избавлению и обновлению.

Искать следует не в камнях его, принадлежащих прошлому и смерти. В величайшей его тишине сокрыт тусклый отблеск, который преображает зрение, и отблеск этот — надежда. Обликом своим он походит, конечно, на неупокоенного мертвеца посреди равнин необъятного кладбища. Но я осознал, что есть в нем и великий зов воскресения. Будучи слишком неземным в своем возвышенно-бурном порыве, чтобы дать смерти себя замарать, он возвещает всем окружающим его мертвецам, что погребены они в свете. И не напрасно былые века взрастили в нас такую надежду на Бога. И свет, о котором я вам говорю, не угас, но был преображен страданием и тревогой.

Именно от вас он ждет обновления, ибо оно являет в нем волю самой Богоматери; и она осветит ваш путь ко Христу. Иные трудятся ради свободы в муках, описать кои могут лишь руки, умытые кровью: воистину лишь Христос может описать их своею кровью. Будьте же достойны тех, кто так страдает за вас. Молите о них Иисуса распятого, дабы он научил их, какова цена крови. И в особенности должно в счастливом покое вам следовать тем путем, что они отверзли для вас.

Помните: мир страдал оттого, что будто бы видел, как угас свет, чрез который Господь покойно пребывал на земле. Лишь в юношеских желаниях воссияет он вновь. Покой не есть усталый и тяжкий сон после бури: это пробуждение к жизни и ко всей красотам ее, к благости — и вы будете любить с новым рвением. Вы возлюбите Господа нашего, ибо он так возлюбил вас, что пролил за вас свою кровь, дабы надежда ваша не омрачалась бы болью. И друг друга возлюбите вы — ибо люди страдали так много, что не могли разучиться любить.

После вы будете подражать отцам вашим, которые властвовали над вами в прошлом. Под Божиим небом они воздвигали соборы, дабы открыть всем грядущим во имя Господне светоносную дорогу к Тому, кто почил среди нас. И в сердце своем воздвигнете вы божественную Церковь, чтобы всегда в вас сиял свет, что ведет к Богу. Вы будете счастливыми сынами и дочерьми Богоматери, и не найти будет юношества прекраснее вас.

Добавить в закладки