Anders als die Andern

Анастасия Ференци
00:48, 02 июня 2019🔥
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

…и весь мышиный народ.

Как можно истолковать сон, в котором присутствует бесчисленное множество мышей? Если верить сонникам, то снятся мыши к различным неприятностям в быту и личной жизни, вероломству и лицемерию друзей, а также к обескураживающим поворотам в сфере бизнеса. Польский театральный режиссер Кшиштоф Варликовский в своей постановке оперы «Помеченные» (2017, Мюнхен) знакомит зрителя с героем, которому в полной мере пришлось отведать все «прелести» посещения мышиным народом его бесконечного сна. И, действительно, «Помеченные» — это не иначе, как фантасмагорическое сновидение, где различные внешние элементы современной культуры лихо переплетаются с оперным либретто.

У Варликовского, очевидно, есть неугасающий интерес к исследованиям метаморфоз человеческой сущности в условиях разлагающейся (во всех смыслах) реальности. «Воццек» предлагал нам относительно увлекательное наблюдение за эволюцией природы маниакальной души; «Помеченные» же позволяют увидеть печальную судьбу аутсайдера, которому для морального удовлетворения, казалось бы, достаточно и искусственного признания, и искусственной любви.

Когда занавес поднимается, зрители в зале Баварской государственной оперы с удивлением обнаруживают свое отражение в гигантском зеркале, установленном позади сцены. И, видимо, неспроста: история, которую мы увидим, является зеркальным отражением самых очевидных человеческих пороков, а из нас, наблюдающих, увы, вряд ли кто нынче действительно безгрешен. В зеркальном зале обитает главный герой оперы — «самый уродливый человек в Генуе» Альвиано Сальваго (Джон Дашак, тенор), однажды создавший «остров мечты» Элизиум, превратившийся в остров разврата, насилия и смерти. Альвиано, внешне практически идентичный Джону Меррику из линчевского «Человека-слона» (1980), в одиночестве предпочитает скрывать свое лицо под мешковиной. Однако, со временем Сальваго, благодаря своему чудесно спроектированному Элизиуму, добивается признания и уважения со стороны аристократов, которые пользуются им во зло. Возможно, за отвратительной внешностью Альвиано скрывается добрая и сострадательная душа, но в каком-то момент он поступился ею ради того, чтобы добиться права быть равным этим людям — как минимум. Стать выше их — в идеале.

Тщеславие — первый грех Альвиано, потянувший за собой череду других. Зато «человек со статусом» может больше не скрывать своего лица. Не познав ранее ни любви, ни милосердия, ни внимания со стороны безразличного «мышиного народа», Альвиано во что бы то ни стало добивался уважения и власти. Но можно ли получить настоящую любовь и признание общества в обмен на Элизиум? Может ли любовь стать разменной монетой в подобных отношениях? В современной реальности даже любовь — сделка.

Экспозиция первой сцены первого действия завораживает: Альвиано сидит в переговорной зале на фоне кровавой зари — словно в последний раз. Так свой последний рассвет встречал разве что граф Орлок («Носферату — симфония ужаса», 1922) в момент своей гибели. Такой кровавой зарей дирижировал разве что сам Стоковски в диснеевской «Фантазии» (1940). Однако вместо «Ночи на Лысой горе» Мусоргского намечающийся в «Помеченных» шабаш сопровождает совершенно иная по настроению музыка, хотя сердцем она принадлежит к той же эпохе романтизма. Франц Шрекер, автор либретто и музыки к опере, созданной в период 1911-1915 гг., очевидно вдохновлялся работами Густава Малера и Рихарда Штрауса. Хотя, на мой взгляд, ему, бывшему ученику Роберта Фукса (как и Малер), немного не хватает настоящего эмоционального накала в музыке, более экспрессивной передачи конфликтов, как внешних, так и внутренних.

Image

Отвратительным действиям и мотивам героев Шрекер почему-то придает приподнятый, едва ли не бравурный характер. В музыке больше преобладают мажорные мотивы, нежели минорные. Ожидание трагической скорби или грусти о потерянном обществе себя не оправдывает. Почему Шрекер не сознает порок как трагедия общества? Автор либретто, вдохновленного сюрреалистической притчей Франка Ведекинда «Гидалла или Существовать и владеть» (1904), сознает порочную действительность как данность, с которой придется как-то сладить. Порочность обращается в обыденность, у обыденности — более спокойный, «неконфликтный» будничный настрой, соответственно, и эмоциональные метания, неосознанные порывы души сами собой, казалось бы, упразднились. Альвиано Сальваго, тем не менее, социальные тревоги не чужды, ровно как и творческий энтузиазм. Его душа бывшего изгоя еще подсознательно тяготеет к конфликту: его, не такого, как все, и всех, не таких, как он. Возможно, Шрекер оставил «Помеченных» где-то посередине моста над пропастью, разделяющей музыку романтизма и модернизма.

Проблема сна — главная у Варликовского. Почему спит общественное сознание, пока у него под носом происходит разгул насилия и убийств? Почему спит совесть у преступников-аристократов? Почему истинное искусство погрузилось в анабиоз, уступив низкопробной штамповке? И, наконец: почему вполне многообещающая любовь обращается в иллюзию ночного кошмара сразу после пробуждения? Последний вопрос Альвиано мог бы задать своей возлюбленной Карлотте (Кэтрин Наглестад, сопрано), дочери градоначальника (подесты) Лодовико Нарди (Алистер Майлз, бас).

Карлотта — главная оппонентка Сальваго в его словесных поединках, человек искусства — в той мере, которая позволяет этому искусству существовать. Вероятно, далеко не талантливейшая из художниц, которой до Альвиано позировали… мыши. Имеет слабость приукрашивать действительность: реальную мышиную семью из мужа, жены-инвалида и дочери со стрекозьими крылышками (этакого мертвого ангела на полпути к небесам) она изображает счастливой аналогией Джека, Сьюзи и Джейн из «Кроликов» Дэвида Линча (2002). Пост-мортем «других» при жизни. Портрета Альвиано ее авторства мы не увидим, но, принимая во внимание ее отрицание изображения физических недостатков в искусстве, можно предположить, что натурщик предстал бы красавцем на полотне. И все–таки, думаю, Карлотта все это время спит, и встречи с Альвиано, их любовь, красота и отвратительное в силу своей иллюзорности воспринимаются Карлоттой как нечто обычное — ровно до момента пробуждения.

Image

Карлотта в реальности этого сновидения наиболее чиста, чем решаются воспользоваться многие наперекор уродливому «выскочке» Альвиано. Его привязанность к Карлотте используют как самый верное орудие против него самого: как месть за предательство греховного круга, за попытку выйти чистым из воды, отдав городу Элизиум и искупив этим свои грехи. Мыши, как известно, снятся и к вероломности друзей. Главными соперниками Альвиано и подстрекателями Карлотты к ложным заблуждениям выступают герцог Антониатто Адорно (Томаш Конечны, бас) и граф Вителоззо Тамаре (Кристофер Мальтман, баритон), насильники и убийцы. Примечательно, что их обоих в момент заговора против Альвиано зритель застает на боксерском ринге. Варликовский буквально акцентирует наше внимание на «арийской пропаганде»: бойкие спортсмены, уберменши-аристократы негодуют из–за того, что какой-то унтерменш стремится стать выше их. В управляемом обществе, где все отношения стандартизированы, подобные выходки кажутся противоестественными. И, если философ-однофамилец герцога выступал против стандартизации, то сам Адорно будет с пеной у рта отстаивать установившийся порядок. Даже искусство, в котором человек может оставаться «неидентичном» себе, предлагается и дальше душить тоталитарной пропагандой.

Действие достигает своей кульминации, когда горожане посещают переданный городу Элизиум. Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое*. Проснувшись однажды утром и отправившись в райский сад Элизиум, жители Генуи не заметили, как превратились в мышей. Жители Генуи, казалось бы, вообще никогда и ничего не замечали. Перед этим Альвиано произносит горький и саркастичный монолог уставшего грешника. Это монолог человека, выбравшего одиночество и вынужденного вечно существовать меж двух огней: он жаждет понимания, но отвергает общественные нормы. Все когда-то пали чьими-то жертвами: Христос пострадал за веру, евреи, трудолюбивые и терпеливые как мыши у Кафки («Певица Жозефина или Мышиный народ», 1924), пострадали от нацистов. Альвиано тоже жертва. Он не может стать лидером. Он находится в заблуждении, которому нет разрешения. В циничном принятии Альвиано своей страдальческой судьбы есть отголоски и опальной жизни самого Франца Шрекера, и позднее запрещенного нацистами Франка Ведекинда, из–за «неудобной» социальной критики двумя декадами ранее, и неудовлетворенности свободой творчества у Франца Кафки.

Image

В Элизиуме, как в страшном сне, под маской современной арт-галереи назревает политический заговор против Альвиано. Искусство обесценивается до образа проститутки, уснувшей в стеклянном гробу — туда ему и дорога. Политическое кабаре анализирует психологию кино, проходя путь едва ли не «от Калигари до Гитлера». Адорно показывает прибывшей Карлотте известнейшие сцены из немых «хорроров»: «Голем, как он пришел в этот мир» (1920), «Франкенштейн» (1931), «Призрак оперы» (1925). У монстров нет чувств: чудовище Франкенштейна бездумно топит маленькую девочку, призрак Эрик до смерти пугает своим видом сочувствующую ему Кристину, а Голем оставляет в огне похищенную им дочь рабби Мириам. Если чудовищ не держать под контролем, то последствия непредсказуемы: таким мотивом руководствуется Адорно. В главных героях фильмов Карлотта должна опознать Альвиано — такого же монстра, как и они, неспособного на искренние чувства. И Карлотта, в своем сне-наваждении, принимает на веру слова герцога, обратив свою любовь к графу Тамаре.

Альвиано же предстает перед мышиным народом настоящим кровососом: вместе с ним на экране появляется упомянутый ранее вампир граф Орлок. Создателю Элизиума предъявляют обвинения в тяжких преступлениях, им не совершенных: убийства девушек перекладывают на недавнего мецената и благодетеля под давлением Адорно и выжившей жертвы — Джиневры Скотти (Паула Янчич, сопрано). В начавшейся мышиной возне мнения сторон разделяются: друзья-уберменши грозятся стать полицаями по душу Сальваго, а обычный люд рьяно защищает благодетеля. Но где же Карлотта? Как долго она еще будет спать во власти этой отвратительной фантасмагории?

Image

Конец обескураживает, но в принципе он логичен. Карлотту и Тамаре находит Альвиано на самом «дне» Элизиума, и хотя Тамаре отрицает их близость, грехопадение Карлотты очевидно. Убив Тамаре, Альвиано ждет пробуждения возлюбленной. Только условия этой реальности таковы: все, что было во сне, при пробуждении становится прямо противоположным. Этого Альвиано не знал. Проснувшаяся Карлотта полна грешной любви к мертвому Тамаре, а ее «ирреальная» связь с Альвиано забыта как ночной кошмар. Карлотта сама становится экспонатом стеклянного гроба, в котором раньше побывали Жизнь и Искусство: как и все иллюзии мира Варликовского, Любовь также находит себе могилу. Казалось бы, в любви Карлотты меценат-аутсайдер смог бы найти прощение самому себе и даже самому обществу, отвергавшему его все эти годы, но взамен на тщеславие ему, очевидно, была дарована лишь иллюзия любви, а не она сама. И теперь даже эта иллюзия была утрачена. Если не в любви и признании, то хотя бы в безумии изгою остается найти себя. Уничтожьте любовь — и наша земля превратится в могилу.**

* Франц Кафка «Превращение» (1912)

** Роберт Браунинг (1812-1889)

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки

Автор

File