Портрет двух молодых девушек в белой и зеленой робах (художник неизв.;ок. XVI в.)

Артём Семёнов
16:09, 23 августа 2021
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию
<i>Джейн Пек</i>

Джейн Пек

I

Твой последний потомок умер несколько часов назад. В ней был слышен лишь шепот твоего существа — или, как следовало бы это сказать в научно-строгом настоящем, лишь ничтожная часть ее генетического материала была унаследована ею от тебя — но из всех них именно она была той, кто напоминал мне тебя более всего.

Она была режиссером-документалистом, третьим поколением твоих выходцев, родившихся и выросших в Америке. В своей работе она изучала то, как технологии ее времени формировали жизни современников. В молодости она жила в Китае, где сняла серию фильмов о государственной электронной системе слежки; об инструментах, которые использовало правительство для наблюдения за населением; о балансе, который необходимо находить между безопасностью и личной свободой. На мой взгляд, ее документалистика была справедливой ровно настолько, насколько это было возможно, принимая во внимание ее предубеждения, вызванные западными воспитанием и образованием. Китайское правительство, до сих пор неспособное адекватно воспринимать критику, не оценило ее работу. По прошествии недолгого времени они отменили ее визу. Она вернулась в Америку и обосновалась в Сан-Франциско.

Я думаю, тебе бы понравилось в Сан-Франциско. Его пастельные тона и крутые склоны, его анархичный дух, блестящий плеск воды повсюду.

Я подружилась с ней позже. Это было в ее жизни. Когда стало ясно, что у нее не будет детей. Я представилась. Я сказала, что являюсь поклонницей ее работ и учусь в университете, где изучаю историю Китая; я также сказала, что я иммигрантка из Ханчжоу. Оттуда родом была ее собственная семья — я это знала. Мы сблизились. Я сделала себя необходимой ей. В конце ее жизни я была в больничной палате, когда линии, бегающие вверх-вниз по экрану, стихли. Люди уже давным-давно живут с обычаем измерять расстояние, пройденное человеком, когда он подходит к барьеру между живыми и мертвыми. Они наблюдают за каждым шагом своих близких на пути к этой переправе в один конец, считают каждый последний вздох.

*

Однажды, в разговоре с твоим потомком, я предположила, что технологии, на которых она акцентировала внимание в своих фильмах, на самом деле ничем не отличались от того, что люди, жившие во времена династии Мин или в любой другой исторический период Китая, назвали бы магией. В то время за ними наблюдали призраки, демоны и божества; фиксировали их грехи, влияли на их действия. Теперь настала очередь программного обеспечения для распознавания лиц, приложений для отслеживания интернет-истории и алгоритмов прогнозирования. Она улыбнулась и сказала, что я нахожусь в компании блестящих умов: известный писатель и футурист высказал подобную идею много лет назад.

Я не сказала ей, что встретила этого писателя на пляже в Тринкомали на Шри-Ланке еще раньше и что мы с ним разговорились, потягивая теплое пиво в ожидании, пока волны успокоятся. В какой-то момент он стал описывать свое видение будущего: космические лифты, спутники связи и личные устройства, которые бы содержали в себе почти бесконечные запасы информации. Я ответила, что все это звучало, как и всегда: Чан Э, парящая вокруг Луны; заколдованные книги, показывающие читателю все то, чего он ищет; могучий невидимый мир духов, наложенный на мир материальный.

— Ты имеешь в виду магию? — спросил он.

— Это одно и то же.

В основном же мы говорили о том, для чего я и он там оказались; а именно о том, чтобы заняться дайвингом. Он спросил меня, почему я выбрала этот сравнительно малоизвестный пляж. Я сказала ему, что слышала про затопленный средневековый индуистский храм, который находился где-то поблизости. (Португальцы-колонисты разграбили комплекс, убили священников и паломников, а затем — спустили его со скалы в залив). Позже, когда море успокоилось, я проплыла между разрушенных колонн и застывших бронзовых богинь, над старинными надписями, которые были то тут, то там набросаны на камни. Время от времени я все еще ищу подобные реликвии, даже если не утруждаю себя документированием. Полагаю, ностальгия. Там на глубине — в зеленой водной тиши — я могла соприкоснуться с мерцанием вечности. Я надеялась, что когда писатель найдет эти руины — было бы лучше нарисовать для него карту, чем проговорить то количество уточнений, которые я ему предоставила — он тоже сможет почувствовать это.

*

II

В ночь перед твоей свадьбой — в последнюю ночь, которую я хотела провести с тобой — я примирилась со своей гордостью и спросила тебя, для чего ты это делаешь?

— Я хочу иметь ребенка, — сказала ты.

— Подожди, — сказала я, — серьезно? С каких это пор?

— Со времен Сянъяна, может быть. Не знаю, трудно сказать…

Тогда мы не думали о времени, не воспринимали его. Нашими ориентирами были наше местоположение и действия: места, где мы были; вещи, которые мы делали. В Сянъяне мы уговорили нищего художника не прыгать в реку и придумали предлог, чтобы дать ему сотню таэлей. Мы попросили его написать наш портрет. Для этого мы надели наши лучшие платья. Ты была в белом, а я в зеленом. Мы подкрасили щеки и губы, воткнули шпильки в волосы. Мы так и не забрали у него картину. Мы гордились тем, что путешествуем налегке. В любом случае мы не видели пользы в ином. Для чего заключать себя в вещи и собирать их, если ничего не изменится?

<i>Copy of Landscapes by Dong Qichang. Artist: Bada Shanren (Zhu Da). ca. 1697.</i>

Copy of Landscapes by Dong Qichang. Artist: Bada Shanren (Zhu Da). ca. 1697.

Сянъян управлялся несколькими императорами династии Мин сотню остановок человеческой истории назад. Мы искали заколдованные артефакты, изучали их, записывали и раздумывали над ними, глядя на буквы. Стремились познать чудо в человеческом мире. Пока мы не заехали в Уэст-Лейк, чтобы проверить слухи о нефритовом браслете, который может исцелить того, кто его наденет (не может), и ты не встретила мужчину, которого решила сделать своим мужем, я никогда не думала, что так будет не всегда. На мгновение мне показалось, что, должно быть, совсем тебя не знаю.

Ты сказала, что надеялась на то, что это пройдет. Как гроза или бездарная династия. «Кроме того, меня пугают дети. Им так много нужно, и их так легко потерять».

Я положила ладонь тебе на живот — между этих двух торчащих косточек. — Хорошо, — сказала я. «Ребенок». Я представила твой раздувающийся живот, как это бывает у человеческих женщин. Я представила это существо, что вырвется наружу. Твое; и не твое.

— Тебе необязательно выходить за него замуж.

— Это было бы нечестно по отношению к нему и к ребенку.

— А как насчет меня? — Вот почему я не хотела спрашивать. Знала, что поддамся жалости к себе и что это ничего не изменит.

Ты сказала, что уже рассчитала судьбу своего будущего мужа, основываясь на десяти стеблях и двенадцати ветвях его рождения. У него было хрупкое телосложение. Он умрет через двадцать четыре года, до своего пятидесятилетия. Я ничего не сказала.

— Что для тебя двадцать четыре года? — спросила ты.

— Чем для тебя будут эти двадцать четыре года? — Я не думала о двадцати четырех. Я думала о пятидесяти, шестидесяти… Твоя кожа высыхает и становится похожей на пергамент, твои волосы редеют и седеют, твое тело все ближе склоняется к земле, в которой ты — если случится — когда-нибудь сгниешь.

Ты коснулась моего лица. Я ждала, что ты спросишь, откажусь ли я от собственного бессмертия, чтобы вместе с тобой попробовать заглянуть за горизонт.

— Тебе необязательно оставаться, — сказала ты.

Я рассказала некоторую версию этой истории одному человеку, которого встретила в таверне в сельской местности Шаньдуна. Дух, продающий бессмертие, чтобы иметь ребенка от человека, просящий свою спутницу подождать двадцать четыре года, пока они снова не смогут быть вместе… Я направилась на север — в Пекин, чтобы вернуть твоего сына домой, после того как он получил высшую ученую степень на императорских экзаменах; мальчик мог бы преуспеть в сочинении красноречивой конфуцианской чепухи, но его бы связали разбойники, как только бы он выехал на своей лошади за городские стены. Этот человек ехал на юг — в Сучжоу — после визита к другу. Таверна была пустой, если не брать в счет нас двоих. В итоге мы выпили гораздо больше, чем следовало бы, болтая сквозь шум хлопающих на ветру бумажных жалюзи.

— Ну так, что случилось, когда истекли двадцать четыре года? — спросил он, когда я закончила.

Я рассмеялась.

— Ничего.

Теперь, смотря на эту историю через сотни лет, я могу над ней и посмеяться. Вино, наверное, помогло. На вкус оно было чрезмерно крепким и отвратным.

— Она умерла в течение двух лет. Роды были для нее тяжелыми, и она так и не оправилась.

Никому из нас и в голову не пришло рассчитать твою судьбу, в дополнение к судьбе твоего мужа. В конце концов, мы через многое прошли. Что может случиться с тобой, пока ты живешь в своем городишке, где ты держишь аптеку, которой управляешь вместе со своим неполноценным мужем? Оказалось, что ты чертовски плохо справляешься с тем, чтобы быть человеком.

Мой попутчик налил мне еще один бокал из бутыли, которую мы делили. Он тоже поделился историей. Она была о молодом человеке, который был влюблен в проститутку, но ему не хватило денег, чтобы выкупить ее из борделя. Вместо этого ее купил торговец тряпками и увез с собой в другую провинцию. Молодой человек скорбел. Скорбь его выражалась через театральные стихотворения и пьесы, которые он писал штабелями. Двадцать четыре года спустя, уже немолодой, он навещал друга и случайно узнал, что поблизости жила уже не проститутка, а вдова.

— Двадцать четыре года! — воскликнула я. — Серьезно?!

Он улыбнулся.

— Ты не думаешь, что именно поэтому-то мы сегодня и встретились?

— Что… — я чуть не сказала «ты»; было очевидно, что он говорит о себе. — Что он сделал?

— Ничего.

— Он больше не любил ее?

— Наоборот. Он предпочел свою любовь ей.

Через девять дней после того, как мы с твоим сыном вернулись в Чжэньцзян, твой муж упал в обморок в своей аптеке. На похоронах я слышала твой голос под гул даосского священника, читающего свои бесконечные писания. Голос спрашивал меня: «Что для тебя двадцать четыре года?»

Позже я прочитала историю о двух духах-змеях в человеческом обличье. Их звали белая дева и зеленая дева. Это часть сборника народных сказок писателя и поэта эпохи позднего Мин из Сучжоу. Белая дева живет в глубинах Западного озера и обретает бессмертие, проглотив несколько волшебных пилюль, которые случайно проглотил человеческий мальчик, а затем его вырвало. Почему бессмертием также обладает зеленая дева не объясняется. Мальчик растет, растет, вырастает. Растет он для того, чтобы стать мужем белой девы. Их раннее совместное использование различных медикаментов является признаком совместимости. Черепаший дух в облике буддистского монаха охотится за белой девушкой — он тоже был у того озера и хотел заполучить эти пилюли — и заманивает ее в пагоду. Зеленая дева двадцать четыре года обучается различным боевым техникам, чтобы освободить свою верную спутницу из заточения. После чего белая дева возвращается к своим мужу и сыну в аптеку — в свою лубочную жизнь. О зеленой деве больше ничего не сказано.

III   

В какой-то момент между твоей смертью и смертью твоего мужа я вернулась в Сянъян, чтобы найти нашего художника. Возраст превратил его в камень; я едва узнала его под этими слоями ископаемых пород, что облепили его. Он сказал, что я похожа на человека, которого он встречал давным-давно, когда увидел меня.

— Я написал их портрет. Это была девушка и ее сестра.

Я представила, как бы ты ухмыльнулась от мысли, что мы сестры. Я ощутила себя на дне глубокого колодца на мгновение, в какой-то сахарной банке с открытой крышкой на кухне.

— Это довольно забавно, — сказала я, — потому что именно для этого я и здесь.

Я объяснила, что работаю на одного коллекционера, который слышал об этой картине и был заинтересован в ее приобретении.

— Ты опоздала на шестьдесят лет. Я отдал ее — не мог на нее смотреть.

— Почему? — я попыталась спросить спокойно.

— У меня не получилось, — его артритные руки разжались, а затем снова сомкнулись. — В них двоих было что-то особенное. Я не смог уместить это в портрет. Вскоре после этого он вообще перестал рисовать.

— Мне так жаль, — сказала я.

Он покачал головой и сказал мне, что его друг — тот самый, которому он подарил картину — нашел ей место в торговом доме и за десять лет заработал такое количество денег, что хватило бы на десять жизней.

— Лучшее решение, которое я когда-либо принимал, после того как чуть не утопился из–за шлюхи.

Мне потребовалось почти три сотни лет, чтобы найти эту чертову картину. Из Сянъяна я отправилась по торговому маршруту, которым должен был следовать торговец хлопком, взявший картину. Я плыла на юго-восток на перегруженных баржах вниз по Ханьшуй. К тому времени, как я нашла родственников этого торговца, он был мертв уже несколько десятилетий. Его наследство было поделено между тремя наложницами и четырнадцатью детьми. В это время твой сын продал аптеку, вернулся в Пекин, стал высокопоставленным чиновником в Министерстве юстиции и — что он, вероятно, считал политическим переворотом — выдал твою внучку за аристократа династии Мин прямо перед тем, как чжурчжэни ворвались в столицу. Я была в Чанше — проверяла наводку антиквара — и мне пришлось прервать свои планы, чтобы поспешить в Пекин и спасти ее и ее новорожденного ребенка от этого цирка (я не взяла ее мужа, что было лучшим решением, думаю, для всех). Я оставила их в Чанчжоу — последнем месте, где мы жили до того, как я потеряла тебя. Там жили и они до последнего правления Цин — скромного племени чаеводов, обитавшего на склонах Западного озера.

<i>Album of Plants and Insects Painting - grasshopper. Artist: Qi Baishi. 1924.</i>

Album of Plants and Insects Painting - grasshopper. Artist: Qi Baishi. 1924.

Мои поиски привели меня, в конце концов, в Гуанчжоу — портовый город на Жемчужной реке, в котором Цин объединила всю морскую торговлю. Там я узнала об английском миссионере, который возомнил себя хранителем китайской культуры; и о том, как он убедил бывшего владельца картины, недавно принявшего христианство, отдать ему ее на хранение.

— В нашей великой столице — Лондоне, — сказал он, — есть специальное здание, в котором хранятся сокровища со всего мира, дабы защитить это ценнейшее богатство от злых рук.

Он бежал в Англию на последнем клипере из Гуанчжоу прежде, чем британский флот начал обстреливать город во время Второй опиумной войны.

И вот где наш портрет. Комната 33 Британского музея. В компании красной лакированной шкатулки с изображением весеннего пейзажа и достойной подделкой фарфоровой вазы Цзиндэчжэнь. Табличка под картиной отмечает изящество мазков и то понимание, которое работа дает о женской дружбе в эпоху Мин. Наш художник был слишком самокритичен. Возможно, он не сумел понять кто мы такие, но ему удалось запечатлеть то, что он видел. Ты улыбаешься мне. Раньше я думала, что пока я могу заставить тебя улыбаться, мир будет прекрасным местом. Цвета наших платьев сверкают на желтовато-песочном фоне, а позади нас кружат облака — как будто в любой момент могут унести нас прочь.

Я должна кое в чем признаться. Когда я наконец увидела картину, я, возможно… вроде как… заплакала. Раньше у меня такого никогда не было. Они увезли тебя сначала в свадебном седане, а затем в гробу. Оба раза я наблюдала, как ты становишься центральным элементом в этой дурацкой человеческой процессии — с этими одеждами и ритуалами. Всем тем, что так неузнаваемо для меня. И после этого всего быть безоружной от узоров чернил на шелке, пятен белой и зеленой красок, воспоминаний о незапоминающемся дне. Это было тревожно для меня. К счастью, мужчина, стоявший в нескольких футах от меня в галерее, заметил, после того как слишком долго наблюдал, как я шмыгаю носом: «Похоже, вам бы не помешало выпить».

Он мог бы предложить всадить мне клинок в глаз, и я бы на это согласилась.

— Вы знаете какое-нибудь место?

Он выглядел испуганным. Это объясняется целым рядом причин: моей прямотой, моим английским — я научилась ему у моряков во время долгого путешествия — и моим акцентом, который заставлял меня говорить так, будто я всю жизнь боролась за выживание в доках Лондона. Затем он рассмеялся и предложил мне свое крепкое плечо и носовой платок.

Заведение, куда он меня привел, было безвкусно отделано золотом — с зеркальными стенами и жирными крылатыми младенцами, нарисованными на потолке. Он спас мое мнение о нем, заказав мне чудесный коктейль. Коктейль был полупрозрачно-зеленого цвета, как будто подогреваемый магическим пламенем. Когда я потягивала его, я чувствовала анис и фенхель. После первого бокала, сказал он мне, я буду видеть вещи такими, какими я бы хотела их видеть; после второго — такими, какими они никогда не были; а после третьего — такими, какими они были на самом деле.

Пока мы выпивали, он спросил меня, что я увидела в этой картине.

— Красоту. И как она ушла.

— Молодые люди обычно откладывают такие мысли на старость.

— О, я просто молодо выгляжу для своего возраста.

— Эфемерность красоты — это действительно трагедия, но, конечно, не в искусстве. Картина навсегда сохранит красоту этих женщин.

— Она сохраняла их красоту, в то время как они старели и умирали. Это еще хуже. Все должно быть наоборот.

На тот момент и он, и я уже выпили по третьему бокалу, поэтому я рассказала ему историю отшельника на горе Тайши, который останется в живых до тех пор, пока его портрет будет цел. Версия, которую я ему рассказала, была той, что мы с тобой встречали в деревнях провинции Хэнань, стремясь определить подлинность этой истории. Ученый-чиновник, потерявший доверие при первом дворе династии Мин, который умолял свой портрет взять на себя бремя его старения, чтобы он мог служить историком династии от ее основания до падения.

— Очаровательно, — ответил мой собутыльник. — Династия Мин закончилась в… Когда это было, в семнадцатом веке? Что с ним случилось потом?

— Я не знаю. История так далеко не заходит.

Мы нашли его, этого отшельника, и ты уговорила его показать нам портрет. Человек, изображенный на нем, выглядел как какой-то умалишенный его предок, который был жив исключительно вопреки всем ожиданиям об обратном. Как только он покончит с историей династии Мин, сказал нам отшельник, он сожжет портрет. У него не было желания жить вечно. Когда мы спускались с Тайши, я сказала тебе, что уверена — он придумает иную причину для жизни прежде, чем отложить кисть.

— Ты не думаешь, что быть вечным может начать утомлять через какое-то время? — спросила меня ты.

— Мы живем дольше него на несколько сотен лет, и это пока не произошло.

Мы заключили пари. Проигравший должен был достать жемчужину водяного дракона для победителя. Но потом ты умерла. Задолго до того, как умер последний император династии Мин, и я так и не вернулась на Тайши.

Остаток того дня я провела, прогуливаясь по Лондону, в восхищении от его садов, соборов, процветания и предназначения. Это напоминало мне о наиболее ярких днях эпохи Мин, когда фонари освещали целые горные склоны, а флот Чжэн Хэ измерял ширину океанов. На вокзале Кингс-Кросс я увидела, как двадцатый век с ревом надвигается на нас — ненасытный, весь из стали и дыма; и я подумала о том, как Летний дворец горел в течение нескольких дней, после того как британские войска подожгли его, чтобы наказать правительство Цин за запрет импорта опиума. Когда я вернулась в Ханчжоу, я посадила твоего правнука на корабль, который причалил в Калифорнии незадолго до того, как был принят Акт об исключении китайцев. Он ненавидел Америку, ее необъятную и беспощадную инаковость, но ни разу не попытался вернуться в Китай.

Позже я прочитала рассказ об англичанине и волшебном портрете, написанный автором, известным своим противоречивым образом жизни и литературным мастерством. Желание этого англичанина оставаться молодым и красивым исполняется — его портрет состаривается вместо него. Он проводит дни и ночи в поисках удовольствий, потворствуя им. В то время как его облик остается неизменным, его нарисованное подобие становится все более старым и отвратительным. Англичанин считает, что это отражает волю Вселенной, которая делает его моральный выбор безвольным — попросту не его. Он не рассматривает возможность того, что портрет просто показывает ему, каким бы он стал, предпочти он стареть смертным образом; или что даже самые жестокие поступки не являются чем-то необычным для человека в его положении; или что Вселенной абсолютно плевать на то, что люди делают с собой и друг с другом.

 <i>清 石濤(朱若極) 山水圖 冊|Searching for Immortals. Artist: Shitao (Zhu Ruoji). 1644/1707.</i>

 清 石濤(朱若極) 山水圖 冊|Searching for Immortals. Artist: Shitao (Zhu Ruoji). 1644/1707.

Представь себе цилиня — ты всегда была неравнодушна к этим раздражающе благочестивым существам — который живет в заколдованном саду. Смотрители, которым поручено ухаживать за этим цилинем, кормят его деликатесами, расчесывают его гриву, полируют его радужную чешую, и все это время эти смотрители также тайно собирают магию цилиня для себя, так как за ними, в свою очередь, смотреть некому. Посетителям, которые живут вне сада, разрешается приходить, чтобы полюбоваться великолепием цилиня и поблагодарить смотрителей за их безупречную работу. Посетители развозят по домам истории о великолепии цилиня. Так, со временем браконьеры узнают об этом удивительном животном — изяществе его рогов и блеске драгоценных камней, что является для них непреодолимым вызовом.

Когда первые браконьеры взбираются на стены сада, цилинь приходит в ярость. Он набирает воздуха в грудь, поднимается, извиваясь, чтобы опалить их своим волшебным огнем, и… ничего. Ничего, кроме пустого, неловкого хрипа. Другие браконьеры, которые находятся еще за стенами, слышат этот звук. Они понимают, что это значит. Браконьеры наводняют сад, ранят цилиня своими стрелами, связывают его сетями. Смотрители пытаются остановить их, но их либо убивают, либо убеждают примкнуть. Как только цилинь оказывается на земле, браконьеры начинают вырезать его украшения ножами. Каждому есть что забрать и продать: рога, грива, драконья чешуя, раздвоенные копыта. Однако они оставляют цилиня живым. Они знают, что украшения цилиня отрастут снова, и они смогут вернуться, чтобы забрать их. Они будут это делать до тех пор, пока это не станет порядком вещей. Пока единственной целью цилиня не станет приносить богатство браконьерам.

Теперь врывается толпа детей. Для них сад — игровая площадка, цилинь — развлечение. Они считают, что будет забавно поиграть в смотрителей. Они надевают униформу смотрителей, снимая ее с трупов. Дети начинают спорить: как им следует поступить с цилинем? В это время он барахтается в собственной крови и экскрементах. Тут в голову одного из детей приходит вскрыть его; потому что, вполне вероятно, что цилинь и внутри себя хранит сокровища. Дети бросаются на цилиня, вспарывают его живот и начинают хватать то, что находят внутри: почки, печень, сердце. Все потому, что они могут это сделать.

Так что, как ты видишь, все, что я сделала с твоим праправнуком, для него казалось очевидным, логическим ходом событий. Неминуемая ссылка против вероятной смерти. Но я начала подозревать, что сделанное мной не является истиной. Я натягивала нить твоей родословной все туже и тоньше, пока она все–таки не оборвалась.

IV

Знаешь, я раньше думала обо всех вопросах, которые бы задала тебе при возможности. Действительно ли ты рассчитала собственную судьбу и решила не говорить мне? Если да, то сделала ли ты это для того, чтобы сберечь меня, или потому, что ты думала, я попытаюсь остановить тебя? (Конечно, так бы я и сделала). Если бы ты могла видеть, как это будет происходить — один миг человеческой жизни зажигает другой, пока все не обретает себя в темноте — ты бы все равно думала, что это того стоило. (Ты бы сказала «да» вне зависимости от того, что ты действительно думала; ведь ты никогда не выносила собственной неправоты). Почему ты не попросила меня сделать это вместе? Потому что боялась, что я откажу или, может быть, что соглашусь? (Я до сих пор не знаю, что бы я ответила; но ты должна была поделиться, должна была).

Однако после сегодняшнего утра у меня не остается вопросов. Я выхожу из больницы и иду по городу. Вверх и вниз по его холмам, мимо спеленатых бездомных на тротуарах, вдоль восстановленного изгиба его залива, под его серым чешуйчатым небом. Туман, плывущий по воде — морская роса Тихого Океана. В нем живут призраки, ожидающие того, чтобы их вспомнили прежде, чем утреннее солнце сожжет их. Тебя уже нет, прошло шесть сотен лет, ну, а я все–таки осталась.

Оригинал

Сайт Джейн Пек


Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки

Автор

File