Папа. Новый. Сменный.

Богдан Стороха
01:08, 09 февраля 2020
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию


Новый папа (The New Pope) — реж. Паоло Соррентино (2020)

Image

(1)

Уже за одну «прелюдию» к первому эпизоду сериалу надо было выписать весь возможный респект — не за дивную про своей двусмысленности начальную сцену «блюдения плоти» находящегося в коме папы Пия XIII (как уход за плотью его болезного папейшества есть почтение к телу церкви, так «блюдение своего тела» медсестрой монашкой есть параллель к «своя рука владыка»), а за вступительные титры, разворачивающиеся в капелле на фоне неонового креста с дискотекой из «восставших монашек» (воспрянувших, так сказать, ото сна ради исполнения ритуалов плодородия на фоне огней церковной святыни).

Эпизод производит очень качественное впечатление, не только сквозным и всепроникающим юмором, но и изящной манерой постановки сцен, из которых ушла барочная тяжеловесность многих эпизодов предыдущего сезона, будучи замененной, как ни странно, формами своеобразного визуального «классицизма»: более приглушенные краски, склонность к выстраиванию «пустоты» и тяготение к прямоте углов, колонн и пустоте заключенного в них пространства. Церковный кризис: собственно, это и есть содержание начала истории с очередной неудачей в «воскрешении» папы Пия — прямым следствием является созывание очередной курии, на которой должно выбрать нового папу, коего — с большими трудностями, в тридцать пятом круге, таки выбирают.

Вся проблема в том, что он оказывается францисканцем, что влечет за особой специфические последствия, о которых эпизод повествует с завидным юмором. Это было кратчайшее, хотя и перенасыщенное деяниями папство, во время которого врата райского сада открылись и закрылись снова, приглашение в райские кущи и изгнание из них произошло стремительно и насмешливо, юмористическим катком история проехалась по нынешнему действующему понтифику. После чего — встал вопрос, который требует скорого и безотлагательного решения: нет, ну всё-таки — кто будет новым папой?

(2)

Если бы все дальнейшие эпизоды открывались таким образом, каким работает связка из первой и второй серий, то к девятой зрителя ожидала бы неслабецкая дискотека «дщерей христовых»: где-то посредине того, где монашки пускаются в пляс в предыдущем эпизоде, во втором начинаются титры, работая в духе «Неонового демона» Рефна: замедленные полуэротические извивы в мерцании перетекающих огней холодных оттенков. Сцена-перефраз одновременно клипа Милен Фармер и Кайли Миноуг хорошо сочетается с тем, что всплывает в качестве оси второго эпизода, упомянутое сэром Джоном Брэнноксом, которого прочат на нового папу: главное — отделение «физиологии» церкви от ее «патологии». Сие есть — понятие «срединного пути».

С чем-чем, а со «срединностью» в этом эпизоде дела более чем многообразны. Визуальная сторона вовсю работает с двоичностью, зеркальностью, отражениями, половинением образов и заменой некоторых кусками вроде бы не полагающимися (как, например, сцена с мастурбацией мужа Софии Дюбуа,; этой же сцене соответствует зеркальная с самой Софией в имении сэра Брэннокса). Одинокое раскидистое дерево последи пустого двора, разделенный на две части осенний английский сад, пара престарелых родителей в кислородных масках, инвалидных колясках, опутанных трубками, двое слуг перед входом в особняк, у каждого в руках — «пачка» собачьих поводков, а из парадных дверей выходит дворецкий с еще одним псом. Дверь между спальнями кардинала Гутьереса и кардинала Ассенте как граница миров искуса и чистоты (очень иронически обыгранная граница). Симметрия и ее нарушение. Гармония и ее попрание в надежде на оживление заведомо мёртвого пространства. Разговоры о «фарфоровости» сэра Брэннокса — и фарфорового «бисквитного» цвета его костюм в следующей сцене.

(3)

«Что, без обнажёнки?» — в этом смысле новый папа не то, чтобы разочарован, но после фотосессии поиронизировать себя не сдерживает. Несмотря на то, что серия в достаточной мере насыщена событиями (начинаясь с титровых плясок монашествующих девиц, плясок, перешедших в более активную фазу, без имитации «фресочности», в практически дискотечном формате), водружение папы на трон является связующим событием, стрежневым действом, вокруг которого наверчены многочисленные обёртки, «зеркалящие» все процессы, как духовные, там и материальные, сиречь — телесные.

События — за не слишком большим исключением — разворачиваются очень благолепно и двусмысленно-благопристойно, концентрируясь в одной точке: прощанием с домом и с родителями. Вспышки воспоминаний об ушедшем брате и не слишком мирном с ним сосуществовании (предвосхищая в истории дальнейшее признание вины), достигают максимального напряжения в разговоре с родителями, который представлен, с одной стороны, сугубо во фрейдовском ключе, с другой — по следам эрихбёрновских персонажей из «Люди, которые играют в игры»: две пары по ребенку, взрослому и родителю — перед лицом их судии и носителя. Сцена признания своих проблем и изыскания их корней — самая сильная.

Здесь также продолжается двоичная тематика, внутри которой сидит взрывной конфликт: созерцание роз в саду, две сцены с беседующими персонажами у окна, две «любовные истории» (в которых достаточно едкой иронией выглядит параллель между условным больным с гипертрихозом и арабистого юноши, прячущегося на территории ватикана и влюбляющего в себя одну из скромных послушниц — с последующим развитием двух «грехопадений»).

(4)

Четвёртая серия выглядит еще бодрее предыдущей — не только за счет того, что условные «предварительные ласки» папства пройдены и начались его трудовые будни, но и с помощью медленно, но безостановочно растущего напряжения, в котором переизбыток «мирского» ведет к параллельному возрастанию «духовного». Яркая, и даже в некоторых местах вызывающая серия — вся она в обрамлении танцев: в начале безудержные девы, танцующие на фоне фрески и неонового креста сделали очередной «стилистический» переход от дискотечного формата к стриптизному (что, учитывая динамику этих вступлений и соотнесенность с сюжетами серий, указывает на повышенную «чувственность» того, что предстоит), в финале — пританцовывающий кардинал, пытающийся сдерживаться, в середине — плясовая страстная песнь паоло конте под легкомысленные гитарные переборы.

В прологе — неожиданный и ожидаемый Мэрилин Мэнсон (после признания нового папы в предыдущем эпизоде так и ждёшь, что он вот-вот выпрыгнет откуда-то), который с величайшим почтением, смешанным с абстиненцией, ведет чинные разговоры — правда, не с тем, с которым намеревался, но это не имеет значения, в конце концов, папа — не из Солт-Лейк-Сити, и «Книга Мормона» уже давно разорвана. Но Мэнсон в Ватикане — да, это достойно похвалы. Как, впрочем, и предфинальное свидание кардинала Гутьереса с его условным «Антиноем», происходящее на фоне картинок и символики — Лхассы. Вторая половина эпизода выглядит как концентрированная эротическая фантазия, начинающаяся с передаренного бентли, продолжающаяся «Обучением девы Марии», развивающаяся через отца Гутьереса и «искушение папы» грёзой о Софие Дюбуа и прямо-таки фонтанирующая чувственностью в сцене, где девица Эстер таки предается страсти с человеком-волком. Когда эпизодное повествование начинается с проповеди нежности — она должна надо всем взять верх и преодолеть различия и границы. Очень веселый эпизод, где «эмоциональное» берет верх над «экономическим»: в то время как второе — лишь следствие игр, первое — результат «промысла».

(5)

Несмотря на то, что пятый эпизод — это середина и пик истории, «апогея» здесь не случается, более всего это похоже на прелюдию к нему, хотя вступительные титры (несколько отодвинутые с начала по сравнению с предыдущими сериями) уже движутся к более активным действиям: начинаясь с танцев дух дев под крестом, они, через расстёгивание весьма скромных ночнушек и небрежное с ними обращение, переходят к тверку, с введением затем спортивных элементов. Эпизод завершается парной сценой, в которой в «ночных дискотечных бдениях» принимают участие не только монахини, но и монахи-францисканцы.

Хотя больше всего в этой серии — разговоров об однополых браках и искусстве. Поэтому всё, что тут ни происходит, — это действительно прелюдия. Собственно, именно с этого серия фактически и начинается: после уже являвшегося к папе Мэрилина Мэнсона — Шэрон Стоун. Обыгрывание и ирония по поводу «Основного инстинкта» не так интересны, как чисто визуальное решение — папа в белом, дама — в чёрном, ее туфли — чёрные с красной подошвой. Его — красные с чёрной. Игра в цветовое отражение — параллельна игре с двумя книжными шкафами на заднем плане. На фоне одного (за папой) стоят священники, за Шэрон Стоун — только книги. И разговор о высоте ай-кью и искусстве, которое — тоже преходяще, но живёт всё-таки подольше. Серия изящна, она позволяет себе заигрывать с «Эдвардом II» Джармена, оставаясь при этом ироничной и изящно выстроенной. Очень, можно сказать, даже весёлой, пусть поводов для радости не так и много. Хотя — есть: вздохи и стоны папы в коме отражаются в ожидании будущего ребенка, которого понесла одна из монахинь.

(6)

Умеренно странный и очень «пустой» эпизод, производящий впечатление полного клиффхенгера, предваряющего окончательное развитие событий (остаются четыре эпизода): папа в коме не просыпается и не умирает — наступает очередное многозначительное «тире», предвосхищающее дальнейшую судьбу, один персонаж — уходит в тень, второй — выдвигается из нее. Все линии прерываются: интервью, афера с несовершеннолетней, любовь с «чудовищем». Собственно — с этого и начинается, с разговоров о любви, которая приводит к поражению. Каждая фигура на шахматной доске (первая сцена в трапезной — это большой голландский натюрморт с шахматным рисунком пола) находится в ожидании дальнейшей игры, но эта игра так и не наступает, всё более и более склоняясь к патовому развитию и ленивому передвиганию фигур в поисках более удобного момента для активных действий. Любовь, толкающая на выбор — и вместе с тем на поражение, ведь она направлена в будущее. Будущего нет — есть сиюминутный секс и тактика поступков. Более яркого выражения идеи кризиса не придумать: отказ от действия в пользу выжидания (и выживания). Никто здесь действительно ничего не делает — персонажи пытаются самоустраниться. Любить — не любить, убить — не убить, устранить — оставить. И ответа не дает никто, даже вездесущий дух папы-коматозника, ранее хоть дававший какие-то знаки, а теперь покрывшийся темнотой.

(7)

Впечатление от эпизода такое, что сценаристы и режиссёр оказались в затруднении, чем же нужно заполнить одну-две серии перед тем, как вывести всё к финальной пляске: сюжетная пустота и ее обрывочный вместе с тем характер всеми силами пытается компенсировать навязчивая эстетика, однако она не может перекрыть одного: сказать в данном эпизоде совершенно нечего. Присутствие русской модели в центральной женской роли никак не прибавляет ни осмысленности, ни эффектности, пусть она и вписана в «Пьету» символически и де факто. Собственно — этим и ограничивается ее присутствие: ты служишь украшением стола (пусть это и некий престол).

Вообще-то если что это закон и демонстрирует, то только первый и второй законы термодинамики (с тяготением к инфинитезимальности). Условное «воскрешение» папы Пия (с его отрицанием возможности такового) компенсируется (уравновешивается) смертью сына его лечащего доктора, привечающего Пия у себя в доме. Чудо — не чудо, вера — не вера, а мальчик всё равно умирает, ведь нежизнеспособное неспособно никаким чудом перейти границу живучести. Взрыв в Ватикане, прозвучавший до этого и повредивший произведения искусства (среди которых была и «Пьета»), отголоском бьет по жизни существа, никак к жизни не приспособленного (как и скульптура), но имеющего абсолютную ценность, эстетическое — на этическое. Чудо невозможно — как и невозможна святость, есть только манипуляция и имитация. Единственным чудесным моментом может быть только акт веры — его и демонстрируют в финале истории, вознося тело из юдоли земной в рай небесный. Правда, как отдельно оговаривается, от земной жизни ничем не отличающийся, разве что только наличием там бога.

Унылый поток эстетства и красивости, вероятно, стал прямым следствием смены титров: нет уже развесёлых буйствующих монашенок — есть только то, что крутилось в виде трейлера к сериалу, с пляжем, девицами в бикини и папой в белых плавках (впрочем, в каких он еще может быть?!). Печально, что такой «деграданс» заглавного вступления к эпизоду смог настолько сильно изменить течение истории.

(8)

Предыдущий эпизод явно был передышкой и поиском идей — бодрость восьмого если не зашкаливает, то очень близка к этому: происходит возвращение к тому, что сделало славу и популярность этой истории: ирония и замысловатая политико-церковная игра, к которой примешивается значительная часть иронии. Именно рядом с предыдущей серией становится видно, насколько повествование предыдущего эпизода было надуманным, ведь сюжет спокойно мог обойтись без «венецианской смерти» больного мальчика, когда практически через два сезона сериала проходит сквозная фигура Джироламо, «апогей» которого совершается здесь, превышая собой все до того пережитые юдоли. Комбинация Иеронима Эмилиани и Стивена Хокинга как нельзя лучше соответствовала фигуре юродивого, без которой не может обойтись религия (хоть мальчик как сын Вайелло был дальше всего именно от церкви), персонажа, которому принадлежит царство небесное — не случайно ведь его «успение» происходит в квази-эдемском саду под сенью орхидей и изысков гибридизации цветов.

(9)

Как ни странно, но «Новый папа» закончился достаточно спокойно и мирно, не считая одного убитого священника. Можно сказать — умиротворенно, ведь тот, кому полагается колыхаться, так сказать, на волнах неизвестности, в этих самых волнах и плещется, пережив перед этим свою глорификацию заодно с беатификацией на дланях верующих в пост-Ж.Б. Гренуевской стилистике.

По большому счету — это самый горбатый из всех эпизодов сезона и откровенно скучный; в нём не появилось и не прозвучало ничего, кроме проникновенных монологов, приправленных несколькими достаточно скромными диалогами. Но не в них ценность. Последний эпизод продемонстрировал то, чего, вероятно, в предыдущих проектах не хватало Соррентино: размаха, такого, чтобы дух захватывало, массовки, пространств, переизбытка барочного пиршества демонов и статуарности батальных полотен, пусть баталии — в основном камерного церковного формата. Однако — сумма «велеречивости» и масштабных картин дала понять одну из парадоксальных мыслей, связанных с этим сериалом: удивительно, но наиболее ярким явлением начавшегося года — и так, вероятно, будет как минимум до середины, — стала история обретения веры и возжигания в сердцах, тк. скз., пламени высшей истины. То, что это проговаривается крайне иронично, — поклон в сторону повадок современности, в которой просто неприлично изъясняться серьезными фразами (традиция не нова, Уайльд когда еще это сформулировал).

Прекрасны в своей лапидарности и две мысли, прозвучавшие в контексте кардинала Вайелло: между фундаментализмом и идиотизмом нет практически никакой разницы — и исламу Европа, эта старая замшелая магазинная вывеска, совершенно неинтересна. И одна, и другая сентенции, конечно же, немного лукавят, но при этом они выглядят совершенно справедливыми. Вообще — в этом эпизоде всё, как на подбор, выглядит «правильно», так правильно, что даже противно. Масштаб зрелища изымает из него «кусючесть», а ведь это и было главной изюминкой сюжета обоих сезонов. Раскрыта тема всего, всем сёстрам по серьгам, концы (как правило, счастливые) привешены ко всем линиям — вот только бунтующих монашек обошли стороной. И то, что Вайелло стал новым папой, — совершенно справедливо, хотя папская власть и утратила великого игрока. Но следующий сезон, вероятно, может быть в таком случае еще интереснее, если, конечно, Джад Лоу не будет мешать своим присутствием.

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки