никогда и нигде

Диана Садреева
12:17, 27 мая 2021
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

Если вспоминать, то в прошлой жизни (довольно бессмысленной, как часто повторяла моя мамочка вплоть до дня своей смерти) я мечтал стать скульптором, и был учеником довольно способным — так говорил мой учитель-отец и мой старший брат, который ненадолго перестал быть в чести у отца после своего скоропалительного брака. Женился он по глупости на одной из тех, кого приглашают на вписку к дембелям, то есть на бесстыднице в короткой юбке, к двадцати годам с изрядно потаскавшейся, как сам брат говорил, «пилоткой». После развода она забрала себе всё, что могла, но оставила канарейку с накинутым на клетку клетчатым полотенцем. Все остальное — от заварочного чайника до новеньких ситцевых трусов моего брата забрала себе.

Мы прекрасно жили: я, отец и старший брат.

Жили в доме, на окраине нашей ветвистой улицы — нам посчастливилось видеть фиолетово-желтые поля Иван-чая, золотарника и цикория, которые расстилались перед нами каждый раз, как мы выходили из дома постоять на деревянной веранде. Я любил наше поле и наш дом: внутри он был выкрашен белой краской, в отцовской мастерской я слышал запах новых досок и влажной земли, а в большой и единственной комнате на втором этаже, которую мы делили на троих вместе с розоворотой канарейкой, всегда было много воздуха и света. Так много воздуха и так много света я не видел больше никогда и нигде.

Но плоть слаба, а искушение велико.

Мне было двенадцать, когда отец привел в дом «мадам» с черноморского побережья. Курортный пошлый примитивный его роман ничем не отличался от такой же пошлой и примитивной семейной жизни моего братца.

Я сразу возненавидел ее. Сразу, как только она появилась в нашем доме с двумя большими черными сумками: она присела на стул, смахнула свои белые волосы и подняла лицо, покрытое веснушками — я почувствовал соленость ее морского тела и еле удержался, чтобы не склониться над тоненькой шеей и не лизнуть ее.

Она наверняка подумала, что теперь она моя мать:

— Я не претендую на то, чтобы заменить твою маму, — сказала она. — Да и ты на вряд ли сможешь когда-нибудь полюбить меня также сильно.

Я усмехнулся.

ЧТО ВООБЩЕ ТАКОЕ — ЛЮБИТЬ СВОЮ МАТЬ?

Она продолжила:

— Но я чувствую, что все равно смогу стать тебе близким человеком.

Тут я завыл и вышел на веранду.

Темнело. Наши прекрасные поля злобно стрекотали.

Я боялся темноты, и вообще по природе своей был достаточно пуглив и осторожен. Я закрыл глаза, представляя, что бегу, бегу, бегу и прячусь где-то в густых травах: мне хотелось сбежать, но сбегать было страшно. От осознания своей слабости я перестал вглядываться в темноту, присел на ступеньку и заплакал.

— Сын, — сказал отец, высунув свое счастливое лицо. — Вернись домой. Пожалуйста.

Я вскочил: не глядя в его глаза, прошел сразу наверх и улегся, накрывшись одеялом.

Спустя два часа я еще не спал — ненависть к этой чужой женщине разъедала меня изнутри, и я не мог уснуть.

О, а я бы хотел это сделать как можно скорее, чтобы не видеть того, как эти двое поднялись наверх и разместились на отцовской постели в нашей единственной комнате на втором этаже. Я бы не хотел видеть, как валяются на полу стянутые под одеялом трусы и майки. Я бы не хотел видеть, как они ласкают друг друга, но одеяло постоянно скатывалось и задиралось. Я бы не хотел смотреть, но я смотрел безотрывно, я смотрел, как ее руки держат отца за бедра, как поднимается вверх и вниз ее голова, я слышал как стонет батя и как пропадает под одеялом его рука. Я не представлял, что увижу и услышу когда-нибудь настолько гадкое и мерзкое. Я лежал на кровати, и, чем больше чувствовал возбуждение, тем сильнее всхлипывал, всхлипывал, всхлипывал, размазывая сопли по всему лицу.

То, что я чувствовал, скорее, можно было бы назвать презрением. Каждый раз, когда я видел хоть кусочек ее оголенного тела, которое должно находиться под запретом и прятаться за плотным нижнем бельём, я торопился в туалет, и сблёвывал всё своё возбуждение.

Однажды ко мне подошел брат и поделился со мной историей, которая отчего-то казалась ему очень смешной:

— Ну вот я ее…. поставил… — он ржал, то и дело похрюкивая, — поставил….и… обоссал!

— Что сделал? — Я мотнул головой.

— Обоссал. Пописал на лицо.

— Зачем?

— Пометил, так сказать, свою территорию! — Брат провел рукой по бороде, ненадолго задумался и посмотрел на меня: — Тебе вообще-то тоже уже пора.

— Что “пора”? — Я не понимал.

— С бабой тебе пора потрахаться.

Я отошел от него на несколько шагов. Эта идея мне сразу не понравилась:

— Тебе надо, ты и трахайся.

— Да будет тебе, — успокоил меня брат, — нормально все.

— Не надо ничего думать. — Брат ухмыльнулся. Я повторил. — Не смей ничего делать. Мне ничего не нужно. Я в порядке.

Через пару дней он подошёл ко мне, и сказал:

— Сегодня ты идешь со мной.

— Зачем? — Мы редко выходили куда-то вместе.

Он самодовольно посмотрел на себя в зеркало, а потом на меня: я выглядел жалко, маленький щупленький светловолосый цыпленок в большом отцовском свитере с вытянутыми петельками…

— Не хочу. Мне надо помогать отцу.

— Да будет с тебя! — он хлопнул меня по плечу. — Тебе понравится.


Подошла Вера: вот уже пять месяцев я ждал, что она исчезнет, уедет или

НУ ПОЖАЛУЙСТА

умрет как моя мать, но она не исчезала, не уезжала и не умирала. Она теперь навсегда поселилась с нами: забила холодильник свиными ребрышками и суповыми наборами,

ТАК ЭКОНОМНЕЕ

МОЖНО ПРИГОТОВИТЬ НАВАРИСТЫЙ БУЛЬОН ХОТЬ В ЩИ ХОТЬ В ГОРОХОВЫЙ

варила овсяную кашу каждое утро, заправляла наши постели, пока мы были еще в душе и разделила уродливым гипсокартоном одну большую комнату на две.

ТАК БУДЕТ ПРИЛИЧНЕЕ

Она влезла в наш диалог:

— Прокатись, Кирюш, — сказала она и чмокнула меня в щечку. — Тебе полезно будет выбраться из дома.

Я ничего не ответил. Я не мог ей отказать. Я молча поплелся за вычищенными до блеска праздничными туфлями.




— Познакомься, — сказал брат и указал на стоящую подле окна женщину. — Это Оля. Оля — проститука.

Проститутка Оля развернулась ко мне своим громоздким «мужским» телом. В ней не было ничего из того, что было в моей мачехе: ни желтых маечек с тонкими лямками, ни волнистых волос, ни вздернутого носика — ничего. Но я все равно не понимал, что Оля проститутка, и почему мой брат тоже ее так определяет и чем она отличается от других таких же просто некрасивых женщин?

Некрасивых женщин я люблю больше, чем красивых: с ними спокойнее, с ними не надо возбуждаться.

 — Ну, привет, — сказала Оля. — Девственник?

Я промолчал и посмотрел в окно.

Оля была пьяна, мне казалось, что осень будет короткой, и уже завтра начнётся зима.

— Минет, — сказал мой брат. — Сделай ему минет для первого раза. Чтоб он не испугался и наверняка получил удовольствие.

Она подошла ко мне и присела на колени. Я слабо помню, как случилось то, что случилось: из памяти вырезаны несколько секунд моей жизни, а может и всей жизни. Помню лишь следующее: как закружилась голова, как я смотрел сверху вниз, как Оля села на пол, поправила юбку, задравшуюся до поясницы, произнесла «была отличница, теперь писю сосу» и посмотрела на меня. Потом расстегнула мне ремень, ширинку, стянула брюки вместе с трусами до колен и провела указательным, средним и безымянным пальцами по моему члену.

Дальше я ничего не помню, только женское «какого хрена» и громкий смех старшего брата. Я отключился, и когда пришел в себя, в комнате уже не было Оли, а я лежал на диване, штаны мои по-прежнему спущены, рядом сидел брат.

— Что случилось? — удивился я, приподнимаясь.

— Ничего не помнишь? Ты начал задыхаться, а потом рухнул на пол, — ответил мой брат. — Слабак.

Он снова начал ржать. А я смотрел на висящую хрустальную люстру и думал:

— Ни одна женщина больше не притронется ко мне.



Не скажу, что я всегда был уверен в этом, особенно в те моменты, когда видел Веру. Я боялся ее, я ее избегал: мне не нравилось то, что меня так к ней влекло. Иногда я следил за ней через окно второго этажа, но больше всего мне нравилось наблюдать за ней, стоя на веранде. Она рассекала поля в коротком голубом платье, поднимая руки кверху: чтобы отчетливее рассмотреть ее ягодицы, я так сильно щурился, что у меня начинали болеть глаза. Возбуждение пугало меня: я не понимал, что со мной происходит, как можно назвать возбуждение чем-то нормальным, если ты теряешь самообладание? Возбуждение исходит от дьявола дабы поработить его тело и дух. Я изгонял возбуждение вонзанием маленьких иголок в тело.

Если бы я тогда мог себе позволить, то также поступил бы и с Верой: я неоднократно представлял, что делаю с ней это. Загоняю в комнату и наказываю до тех пор, пока она не лишается сил и своего очарования. Потом я надел бы на нее длинное платье, спрятал бы волосы, смыл красную помаду с лица, запретил бы извиваться и шипеть как змея, когда она лежит на одной постели с моим отцом. Отец старел и ослабевал, а она молила его о том, чтобы он лежал на ней и вдавливал её тяжестью тела в мягкий матрац — ей не нужен был секс, но она жаждала прикосновений мужицкого тела.

Однажды она подошла ко мне сзади, чтобы просто что-то сказать. Я застыл, и ничего больше не мог делать. Я представил, как расстёгиваю пуговицу на ее рубашке, но она лишь обхватила мою голову и по-матерински прижала меня к себе. Я оттолкнул ее. Я устал.

Поэтому молча вышел из дома, и больше никогда в него не возвращался.

Откровенно говоря, я не знал, куда я шёл. Мне надоело куда-то идти уже через два часа после выхода из дома. Я поднялся к церкви, в которую часто ходил мой отец, и обошёл ее сзади. На ее территории, меж двух странных уродливых построек, была большая плантация яблонь. Я уселся на землю и смотрел, как ветер водит из стороны в сторону ветки яблоневых деревьев. Светило солнце, и было непривычно жарко.

Я сидел и думал: куда мне идти? Где сегодня я буду спать? Что скажет отец, когда обнаружит, что меня нет? На какой день он это обнаружит? Или просто забудет обо мне — забудет также как уже забывал однажды.

Ответа не было, и непонятно было, чего я ждал.

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки

Автор

File