Тимофею было плохо, или маленькая история одного развода

Диана Садреева
18:01, 27 мая 2021
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

Тимофею было плохо: вот уже три года он не любил свою жену, и вообще как будто бы никого, даже себя, не любил. Ему не нравилось свое отражение в зеркале и лысеющая плешь. Ему не нравилось, как висит на нем любимый клетчатый пиджак и топорщатся большие плечики. Но больше всего ему не нравилось смотреть, как сильно за последние несколько месяцев поплохела его жена и всем своим видом вызывала в нем чувство вины:

— Видишь, — она молчала, но он все равно слышал ее немой упрёк, — с каждым днем я все худее, я отрезала свои длинные волосы, я почти не сплю, у меня мешки под глазами и синие венозные сеточки на ляшках! Я родила тебе ребенка, и готова была родить еще много-много детей. Но ты меня никогда не жалел, не берег, не ценил. Я всегда все делала сама, я всегда в доме была одна, и теперь жду, что ты все исправишь! Но ты ничего не делаешь — так посмотри, что со мной случилось!

Но Тимофей смотреть не хотел: он выходил из дома в семь утра, ведя за руку медленно топающего сына, в отражениях осенних луж они рассматривали себя и мрачное серое небо, говорили о ракетах и космосе, а потом доходили до детского сада, и Тимофею ничего не оставалось, только заботливо провожать сына взглядом.

Худосочный мальчик с тоненькими ножками и тоненькими плечиками в красной футболке и коротких синих шортах перед тем, как зайти в группу, останавливался, оборачивался и махал папе рукой.

Каждый раз, когда Тимофей выходил из группы, его взгляд падал на детский шкафчик любимого сына. На голубую дверцу была приклеена наклейка маленькой коричневой обезьянки с бананом в руках. Тимофей эту глупую обезьянку очень не любил, считал каким-то насмехательством над маленьким и довольно смышленым мальчиком, который совершенно не похож на тупого примата. Пару раз мужчина безуспешно скоблил по ней желтым ногтем и даже думал прихватить в детский сад острый канцелярский ножик, но боялся, что охранники на входе примут его за опасного человека, коим он никогда не являлся.

Тимофей всегда был правильным, хорошо воспитанным, человеком — настолько, что зачастую не мог провести грань между верностью и преданностью. Он не представлял себе ситуации, в которой когда-нибудь он может оставить кого-нибудь или что-нибудь по собственному желанию, именно поэтому ему так сложно приходилось принимать решение о разводе.

Расставание, будь то расставание с опостылевшими коллегами, надоевшими любовницами или уставшей женой — то, что всегда претило внутреннему ощущению Тимофея.

Чтобы оттянуть, отложить, передумать и переосмыслить он стал задерживаться на работе, а как понял, что разлюбил супругу, и не полюбит ее больше никогда, стал напиваться в своем любимом баре, а после — ночевать на широких подоконниках редакции.

Выходные он проводил с подрастающим сыном, а жену оставлял дома наслаждаться тишиной и покоем.

Но вместо наслаждения тишиной женщина подходила к зеркалу и начинала плакать от жалости к себе — долгие годы она была так счастлива с этим мужчиной, а теперь уже никакое счастье им не светило.

То, что он ее разлюбил, она поняла намного раньше, чем это осознал сам Тимофей.

Однажды он переступил порог квартиры, прошел по коридору и улегся на диван. Лена подошла к нему, попыталась провести рукой по волосам, но Тимофей убрал голову:

— Не надо, — сказал он.

— Почему?

— Да как-то раздражает, не надо.

Он по-прежнему занимался с ней сексом, но уже никогда ее не целовал; когда она пыталась его приобнять, он отодвигал ее руки, а когда она громко смеялась, заметно морщился.

В дни, когда муж ночевал в редакции, она укладывала ребенка спать, ходила из комнаты в комнату и хрустела пальцами:

— Придет поздно, значит, сегодня мы не расстанемся. Но если не сегодня, то когда?

Потом она укрывалась с сыном одним одеялом на двоих и засыпала беспокойным

мучительным

липким

сном.





Однажды Тимофей отправился в церковь — он надеялся, что перекрестив несколько раз свой лоб, пузико и плечи, получит прозрение или хотя бы почувствует божью благодать. В последний раз он был в церкви ещё с матерью, но тогда маленький мальчик мало что понимал в церковных обрядах — во время службы ребёнок откровенно скучал, а иногда боялся и от страха перекрещивался.

Переступить порог церкви Тимофей решил неожиданно для самого себя — выехал с работы, но за несколько перекрестков до дома остановился, поерзал на автомобильном кресле и посмотрел вперед — серое, будто залепленное грязным снегом, небо прорезали золотые церковные купола. Макушки бело-синего храма и колокол показались ему настолько девственно чистыми, что он решил посмотреть на них вблизи.

Он припарковал машину и вошел за забор. Во дворе были тихо и спокойно, перед единственной скамьей стоял фонтан, окруженный засохшей на осень лианой, не было цыганок, протягивающих руки с грязными ногтями, не было нищих, тоскливо рассматривающих прохощих — всё было настолько умиротворенно, что Тимофей постыдился своего прошлого неверия и подумал:

— Как я могу не верить…… Мы, — переживал Тимофей, — стараемся, что-то делаем, совершаем непонятные ошибки, думаем неприличные мысли, производим каждый день столько бесполезного, а ради чего… Живем, но чтобы вот такой внутренней тишины….в нас…да никогда!

Потом он переступил порог церкви и первое, что он увидел — неоновую вывеску с надписью «Христос Воскресе».

— Какая пошлость, — посмотрел он на подсвечиваемые ярко-красным цветом пятнадцать букв, и огляделся вокруг.

В углу, прикрывая желтые зубы сморщенными руками, стояли две бабушки с цветными платками на жирных седых волосах и громко хихикали. На лавочке, разевая беззубый рот, сидел старик, страдающий от тяжёлого похмелья.

Плюхнувшись коленями на пол, сидела женщина и держала за талию свою дочку:

— Не бегай по церкви. Иначе. Дома. Я возьму ремень. И выпорю. Тебя. Поняла?

В маленькой церкви пахло жжёнными свечами и ладаном; было также душно, как раньше, в детстве; никто из присутствующих не выказывал мирского смирения и успокоения — Тимофею захотелось смачно плюнуть, но вместо этого он провел языком по деснам, сглотнул слюну и через несколько минут вышел из церкви.

— Ебаный стыд, — сказал он себе под нос, обернулся лицом к распятому над входной дверью христу, и на всякий случай трижды перекрестился.

— Мы так долго были вместе, что имеем право хотя бы на один развод, — шутил Тимофей, хотя меньшее, что ему хотелось делать — выискивать в себе чувство юмора.

Они познакомились с женой хохочущими шестнадцатилетними подростками, а расставались растерянными тридцатилетними людьми. Позади было многое: теплые ночные прогулки, поцелуи в свете уличных фонарей, пустой холодильник в съемных квартирах, первая любимая работа, собственное жилье и рождение первого ребёнка.

Кто-то из друзей сказал Тимофею, что развод ни при каких обстоятельствах ни для кого не бывает легким, и оказался прав. Пятнадцать лет знакомства, девять лет семейной жизни, маленький обожаемый нежной любовью сын — всё разрушалось.




Девять месяцев назад Тимофей вышел из церкви и по дороге до дома понял, что может можно еще восстановить то, что ещё не превратилось в пепел. Лена чувствовала, что что-то происходит, но не понимала, хорошо это или плохо. Она смотрела на мужа и думала: взорвется или не взорвется? взлетит ли их семейная жизнь в воздух или останется стоять на земле? правильно ли они пытаются все исправить? Выглядели они не счастливыми, а изможденными — он перестал спать, она перестал есть.

В ночь, когда стало ясно, что так больше продолжаться не может, они просидели на холодной плитке ванной комнаты, разговаривали, плакали, обнимались, просили друг у друга прощения, — и так по кругу, снова и снова, пока оба не почувствовали, что «всё. Они поднялись с пола, умыли опухшие лица холодной водой, в последний раз посмотрели друг на друга как муж и жена, а на следующее утро Лена встала и стала собирать Тимофею вещи.

Она сидела в окружении разбросанных вещей и воспоминаний, шмыгая носом, вытирая рукавом сопли и слезы, и все думала: неужели она действительно делает это? Она ходила по дому мародером и разбирала его по частям: так, здесь было восемь чашек — четыре она оставляет Тимофею; стиральная машина остается — посудомоечная уезжает; ребёнок — ее, а кошке придётся сменить место жительства. Она выбирала между молотком для отбивания мяса и ступкой для чеснока, и не понимала, почему все превратилось в дележку мелкой кухонной утвари.

То, что они действительно больше не вместе, каждый из них осознал лишь спустя несколько месяцев. Эмоциональная связь между нами стала рваться, и порвалась она жёстко, быстро. Они резко перестали общаться и обменивались лишь общими вопросами, о том, чья сегодня очередь забирать ребенка из детского сада. Несколько раз он задавал злые вопросы и получал ещё более злые ответы. Так, через девять месяц они окончательно осознали, что больше не муж и жена, не друзья и приятели, а совершенно чужие друг другу люди — Тимофей переехал в квартиру, книжный полки которой очень скоро покрылись толстым слоем пыли, а Лена осталась в квартире со своим сыном, вышла на работу, похорошела и снова начала молиться. Если молитва никого не спасет, то хотя бы никого не разрушит.

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки

Автор

File