Кем быть

Кирилл Комаров
18:34, 05 июня 2021
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию
Image

Как свеча в расслабленное тело, мама незаметно проникла в комнату и встала у Вани за спиной ― безмолвным напоминанием о материнской любви и нежности. В голове ее еще днем сгрудилось несколько вопросов, и теперь она решала, какой нужнее в первую очередь. За окном проживали лучшие мгновения сегодняшнего дня дети разных валентностей и стихотворных размеров. Кто-то подкидывал колонку, чтобы любимая музыка звучала и с небес, кто-то гнал самокат навстречу теплому майскому вечеру. Дела у всех были разные, объединяло их только бесконечное удовольствие, летящее навстречу. “Как далеко им всем до Ванечки, ― надменно подумала мама, ― как ничтожно их удовольствие по сравнению с Ванечкиным. Может, оно и не бесконечное вовсе у них”. Она подтолкнула самый важный вопрос к выходу.

― Что делаешь? ― спросила она. Ваня вздрогнул и обернулся. “Господи, как он оборачивается, ― подумала мама, ― как Карамзин или Майн Рид”.

― Играю, ― ответил Ваня терпеливо.

― Что?

― Играю.

― Играешь…

“Вот закончу универ, ― подумал Ваня, ― стану мясником, буду целыми днями свинину ножом полосовать и домой приходить весь в крови и свиных ушах, все равно спросит, что я делаю”. Второй вопрос появился на свет комнатный.

― Во что?

― В “Люди-точки”.

― Во что?

― В “Люди…” Вот, смотри.

Ваня разблокировал телефон известной всей семье комбинацией.

― Тут просто. Вот видишь: учителя, строители, дворники, старухи всякие. Видишь, они такие серые, если нажать на них, бубнят чего-то под кислую музыку. А между ними, вот, молодежь. Видишь, яркие, красивые. Нужно, чтобы молодые-яркие заполнили все поле. Надо двигать этих серых, чтобы трое оказались рядом, тогда они исчезнут. Но только они начинают валиться на молодежь все быстрее, и надо очень быстро их двигать. Как только остались одни яркие, уровень пройден.

― И что дальше?

― Новый уровень. Тут их сначала десять, а потом отправляешь сто рублей и открывается еще десять. Я уже двести отправил. И вот еще когда уровень проходишь, получаешь достижение. Вот, смотри, у меня что есть: “Вы богоподобный игрок”, “У вас пальцы победителя”, “Вы наиграли на блестящее будущее” и “Эта игра ― ваша жизнь”.

― Ну, молодец, молодец.

Ваня коротко, но внимательно посмотрел на маму: его достижения не шутка, так не шутит ли она.

Мама вернулась к папе на кухню.

― Ну, что он там делает? ― спросил папа.

― Ничего. Ешь.

― А у тебя как день?

― Задался. Ты будешь есть? Или убирать?

Папа отдался тушеной фасоли. Но через минуту опять спросил:

― Нет, ну все–таки. Что он делает? Пойду сам спрошу.

Мама выдохнула: воздух ― носом, строгость ― глазами.

― Нечего его отвлекать. Геометрию он делает, геометрию. Чай будешь?

― Буду. Ха, Ване Декарт.

Мама мыла фасолевую тарелку, а из ее шеи и спины сочилось презрение ― к этой, возможно, самой крошечной, самой муравьиной остроте на свете. Папа увлекся чаем с сыпучей халвой и ничего не замечал.

Ваня весь следующий школьный день посвятил “Людям-точкам”. Только на литературе отложил телефон: писали сочинение. После школы они с Максимом, как всегда, шли домой вместе.

― Ты про что писал? ― спросил Ваня.

― Ну, что Лермонтов на самом деле ничего не придумал, а только сидел с умным видом. На всех наорет, типа, молчать! Я пишу! А вы шуршите, не даете сосредоточиться. Вот ― ухожу на кухню, чтобы не беспокоили. И сидит на кухне, ничего не пишет. А если кто-то проходит мимо кухни ― в туалет, или покурить в коридор ― он так губу двумя пальцами обхватывает, чтобы усы набок уехали и как будто про книжку думает. А у самого в голове там каша из борделей и секундантов.

― Ха-ха, круто.

― А ты?

― Ну, тема же была, что он ― герой нашего времени”, я и написал, что он открыл барчик такой с бургерами, пивом. И там собираются все: стендап, музыка. А у самых частых посетителей, есть приложение, которое тоже Лермонтов разработал. Там ответы на ЕГЭ выкладывают и можно барыжить ими.

― Круто, ― сказал Максим, ― но за такое, наверное, могут быстро менты прийти.

― Да они вроде не имеют права.

― Но я слышал, все равно ходят… Да и где возьмешь хороший стендап, Лермонтов в нем, наверное, разбирался.

― Ладно, пока, вечером напишу.

― Давай.

Максим свернул, а Ване до дома нужно было еще пройти по парку и перейти дорогу. Потом пруд, лестница и его дом. Пруд слыл бесплодным, но у воды все равно держались рыбаки. Их рыбалка была не настоящая, черви выживали, но рыбаки сидели, напоминая биографов молодых генералов-пацифистов. Ни выстрелов, ни достижений ― Ваня не умел и не желал такого.

На одной из скамеек сидело двое пьяных: женщина и мужчина. Они утащили скамейку в кусты и устроили себе штаб или даже домик. Пол домика они украсили мочой, пакетами и пустыми бутылками, а сигареты тушили о край скамейки. Запах клубился позавчерашний, ненадушенный. Ваня собирался пройти мимо, но лица пьяных ― старые, давно заброшенные лица ― вдруг привлекли его. Секунду он вспоминал, где встречал их, а потом вспомнил, очень удивился и сел на ближайшей скамейке. Ширма в несколько кустиков давала ему и укрытие и прекрасную слышимость.

― Скажи-ка, дядя, ведь недаром, ― хрипло продекламировал мужчина.

― Ты хуй намазал скипидаром, ― перебила женщина, и минуты две они громко и тщательно хохотали, просовывая то “хуй”, то “скипидаром” между приступами смеха. Ваня снова прошел мимо них и вернулся на скамейку. Он еще убедительнее рассмотрел их. На скамейке он достал телефон и открыл “Люди-точки”. На рулетке сомнений выпало зеро. Это были они. Вот он: с опухшими глазами и собачьими щеками. Здесь, в игре, он сантехник. В коричневой куртке, чтобы не было видно ни слез, ни ржавчины. Что он там говорит, если нажать на него? “Я посещаю ежедневно десятки квартир, а моя кажется мне пустынным мысом. А унитаз, о, великолепная твердь, краса Вселенной, венец неограниченных возможностей, ты утратил всю свою веселость…” И она ― совсем поблизости, на экране телефона, как на скамейке. Она ― кадровик на заводе. Сейчас разве так говорят ― кадровик. Нажать на нее… Что это ― русский романс, что ли, или его отголоски? Иволга ― кто это?

Спроси Ваню, зачем он сидит за кустами и чего ждет, он не ответил бы. Но сидеть продолжал, как будто на соседней скамейке пили, курили и мочились его близкие люди. Которые меньше всего на свете похожи на него.

Мужчина откупорил шампанское с грубым, неновогодним звуком. Вместо праздничного “пуу” выскочил неотесанный “баххщщ”.

― Предпоследняя, ― сказал он, ― где он, блядь, ходит? Забрал все деньги и съебался. А у нас, напоминаю, предпоследняя.

― Пей медленнее, а то слишком пиздато, ― сказала женщина.

― Куда медленнее? Я на свободе.

Он еще поворчал некоторое время: “медленнее”, “медленнее”.

― Скоро “последние звонки”, ― сказала женщина.

― И хули?

― Ну, разоденутся все, как беляши, пойдут по улицам.

― И что?

― Красиво.

― Красиво! Красиво, это, блядь, когда взял деньги и сказал, что сейчас две бутылки принесешь, и принес. Красивее-то вряд ли что найдется. Закат, разве. Что там красивого? Девки все состарятся, сопьются, как ты. Ну, а как по-другому? А парни только и будут ходить и мандеть: охота, охота, бензин, сауна. А сами, чуть что, к мамке под юбку. Ай…

Ваня услышал, как он преданно пьет. Потом они закурили. Мужчина сказал уже спокойнее:

― Я все прошел это.

― Расскажи, ― попросила женщина, ― а то неделю знакомы, а я тебя еще не насквозь вижу.

― Ну я говорю же, в жизни не присел, вот на днях только. Сразу после школы завертелось, понеслось. А как прекратилось, я сразу пить начал. Не хватало движения. А пьяный все время в движении, бодрый. Ну, смотри сама… ПТУ закончил, повезло: попал к Брежневу на охоту. Да не на него, дура, просто: ружье носить, зайца выследить. А я стрелял хорошо: отец несколько раз всю войну прошел, научил меня… Ну и как-то говорю Брежневу, смотри, блядь, Ильич, что могу. И белке в глаз ― хуяк. Ножом! Ну, да, он же тоже Ильич. Короче, белка без глаза, Брежнев смеется. Пошли, говорит, в баню. Попарились, приводят девок. Может, с “последнего звонка”, я не выяснял. Ильич говорит, ну, давай. Я говорю, в глаз, как белке? Он прямо ржет. Ну я и с девками не подвел, они потом в одной местности все поселились, мое имя в отчества перевели, для плодов своих.

Он допил бутылку и открыл последнюю.

― На, глотни, ― великодушно сказал он.

― Полувкуснейшее, ― сказала женщина, ― а потом что?

― Не помню. Потом он говорит, надо тебе доверить что-нибудь. Поезжай в Молдавию, организуй там футбольный клуб. Крепкий, чтоб все одиннадцать человек ― футболисты. Смотри, говорит, я про это уже мемуары написал. Не справишься, сам понимаешь, отправим вслед за Синявским, не изымать же тираж. Заявился я в Молдавию, а там… пустыня, лед. Один футболист в Тирасполе заборы красит, другой, блядь, вообще, в Рыбнице помирает. Еще двое за медом уехали, месяц как нет…

Он вдруг остановился и почти закричал:

― Смотри, блядь, смотри, идет! Мартемьянов, сука, где бутылки?

И он, и женщина вскочили, а Ваня раздвинул ветки. С дальнего конца пруда к ним шел третий и радостно орал в ответ. За ним бежали четверо детей и кричали: хозяин, хозяин. Мартемьянов кидал им конфеты.

― Сука, ― крикнул мужчина Мартемьянову, ― где бутылки? Выжрал? Сейчас ты, сука, у меня на них сядешь, если выжрал. Ты мне воровское, я тебе ментовское.

Мартьемьянов подошел, и Ваня понял, что видел в игре и его. Мартемьянов отогнал детей ногой, предъявил бесконфентные ладони.

― Тихо, тихо, ― он содержал не полный набор зубов и говорил невнятно, хотя и весело.

― Где водка? Мы шампанское допили к хуям. С чем теперь “сияние” будем делать?

― Правда, Мартемьянов, ты что… ― сказала женщина.

― Лучше, ― сказал Мартемьянов, ― все гораздо лучше. Моя уехала, я дома накрыл. А водка знаете где?

― Где?

― В ха-ла-диль-ни-ки!

― Ура-а!

Они обнялись, похватали пакеты и с предельно доступной скоростью пошли к Мартемьянову, в сторону Ваниной школы. Он смотрел им вслед, пока они окончательно не превратились в точки и не исчезли за поворотом. Ваня тоже пошел домой, думая, что заставило его слушать дикие пьяные разговоры и прятаться за кустом.

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки

Автор

File