Суббота

Марго Гритт
12:59, 14 января 2020
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию
Photo Giuseppe Gradella © 2019

Photo Giuseppe Gradella © 2019

Последняя сигарета в пачке как последний патрон, оставленный для себя, когда на необитаемый остров опускается ночь. Смерть нетороплива и со вкусом дыни.

Затягиваюсь, передаю ей сигарету. Молча курит.

Двенадцать часов назад я растолкал ее. Она разглядывала меня так, будто играла в «Где Уолли?».

— Не найдешь, — сказал я.

— Что? — она протерла глаза каким-то детским движением, и я почувствовал, что меня сейчас вырвет.

— Проваливай, — крикнул я из ванной, оттирая рукой рот. Легче, но в голове провинциальный оркестр репетировал военный марш. Особенно старался маленький барабанщик.

Я шарил по полкам в поисках аспирина. Она прильнула к двери.

— Можно в душ?

— Проваливай, — повторил я.

Она выгибала спину на отвоеванном клочке танцпола. Из–за пролитого кем-то коктейля липли подошвы. В рокоте электронной музыки я не расслышал ее слов, и она сделала знак «пис» перед моим лицом.

— За час? — я гаркнул ей в ухо.

Кивнула.

— А за всю ночь?

— Что? Не слышу.

— Ночь! — я описал руками круг, чуть не опрокинув стакан с виски. Полупустой, к счастью. Гремящий нерастаявшим льдом и четвертый по счету.

Прочел ответ по губам. Короткий кивок в сторону выхода, и мы уже у края тротуара ловим такси.


Начинается дождь.

Она поднялась за мной по лестнице. Сбросила туфли и выглядела беспомощной.

— Мне надо в туалет, — сказала она.

Будь мы героями романтического фильма, я бы притянул ее за волосы, отработанным движением расстегнул верхнюю пуговицу на джинсах и толкнул на диван. Но в гребаной реальной жизни ей приспичило поссать.

Синий свет от проезжающей за окном «скорой» выхватил из темноты контур лампы, ряд грязных кружек на рабочем столе, раскладной икеевский диван. Последний бесстыдно выставлял развороченное брюхо смятыми простынями наружу. Боженька наградил человечество суперспособностью напиваться до беспамятства. Я же, когда напивался, помнил каждую деталь.

— У вас слив не работает, — сказала она. Ведь именно так у всех нормальных людей начинается прелюдия.

Сняла футболку. Под ней ничего не было. Никакого соблазнительного кружева, шершавого и колючего, которое оставляет отпечатки на коже. Никакого дорогущего белья, которое стягиваешь, не успев разглядеть. Ничего похожего на то, что надевала для меня М.

Она не смотрела на меня. Так избегают смотреть в глаза дикому зверю. Стянула джинсы — я думал, под ними тоже ничего не окажется, но увидел практичные хлопковые бесшовные трусы. Практичное, хлопковое, бесшовное тело приблизилось, встало на колени. Чужое, незнакомое, купленное второпях, как очередная тряпка на распродаже, только потому, что кто-то зачеркнул ценник.

Положив руки на ее затылок, я не мог отвести взгляд от сморщенной мордочки Микки-Мауса на футболке, что осталась на полу. Казалось, он мне подмигивает. Когда она отпрянула, размазывая по губам белое, липкое и оплаченное, раздался грохот — ветер распахнул окно, и молния вспорола брюхо окружавшей нас темноты. Я тогда еще подумал, как вовремя закончил — от неожиданности она могла бы меня и укусить.


Утром, одиннадцать часов назад, когда я выполз из ванной, она сидела на диване, уставившись в телевизор.

— Ты все еще здесь? Мы рассчитались. Проваливай.

— Не могу.

— Послушай, нет у меня больше денег. Я и так накинул сверху. У меня на сегодня планы, так что будь добра…

— Но я не могу, — повторила она и показала на экран. — Штормовое предупреждение.


Сравнительный анализ изображения за окном и картинки в телевизоре показал: я, мать твою, попал.

— Вызови такси.

Она зарылась обратно в простыни.

— Пыталась. Связи нет.

— Значит, дойдешь пешком!

— Улицы затопило, как я пойду?

— Да мне насрать! Ты должна уйти.

У меня, в конце концов, планы. Я должен был остаться один.

Пока она искала за диваном свои хлопковые и бесшовные, я ушел на кухню. Ткнул электрический чайник, нажал на кнопку «предварительная стирка» и открыл кран, чтобы набрать воды в фильтр. Кухня наполнилась мурлыкающими, булькающими и шипящими звуками, но даже этот наспех сотворенный ансамбль не мог заглушить шума грозы и тошнотворных мыслишек.


— Пережди на лестничной клетке, — буркнул я и захлопнул дверь.


Десять часов назад я наблюдал, как ветер старательно гнет крышу соседнего дома, и размешивал кофе. Я пью без сахара, но сейчас кинул два кубика. Хотел узнать, какой вкус был у кофе, который по утрам пила М. Она бы посмеялась надо мной: «Вот чудик, надо же так обмишулиться!» Уж не знаю, из каких пыльных словарей она вытащила это дурацкое слово. Повторяла его частенько. И, конечно, по отношению ко мне.

Черт, черт, черт. Не люблю, когда меняются планы.

— Заходи.

Смуглое, ссутулившееся, угловатое свидетельство моей вчерашней слабости сидело на верхней ступеньке и играло в Angry Birds.

— Ничего не трогай, — сказал я. — Сиди тихо, чтобы ни одного звука.

— А кофе можно?

— Кухня там. Для особо одаренных повторяю: ни одного…

«Печеньки нашла!», — донеслось из кухни, и я пожалел, что впустил ее обратно.


Восемь часов назад она смотрела новости: режим ЧС, затопленный туннель, обрыв линий передач, двое погибших… Ведущий имел в виду: «Дружочек, ты застрял».

— Да выключи уже, наконец! — не выдержал я.

Оставшись в одной футболке, она бродила по комнате, заставляя меня нервничать, — я ждал, что она обязательно что-нибудь стащит.

— Ой, это ваше? — она заметила в углу черный футляр. — Это же контрабас?

Мне хотелось пошутить, мол, ого, проститутка и разбирается в музыке, но сдержался.

— Ага. Играл в оркестре. Уже нет.

— Почему?

— Выгнали.

— Почему?

— Потому что пил.

— Почему?

— Что ты как дите малое, почему да почему? Не твое дело.

Она подошла к рабочему столу.

— Кто это? — наклонилась к снимку, пришпиленному к лампе.

Счастливые мы, я и М., после того, как она шепнула мне на ухо: «Я буду любить тебя до тех пор, пока наш траходром не превратится в овощебазу», и тетенька в сиреневом платье, не понимая, почему мы ржем, пробормотала: «Можете поцеловать невесту». Я отчетливо помнил брошь в виде стрекозы на ее выпирающей груди, значит, уже был пьян.

— Не трогай! — закричал я, потом сдержанно добавил: — Не твое дело. Сядь и заткнись.

Я курил, пытался читать, что-то из Пелевина. М. читала его, и я хотел понять, почему. Перечитывал одну и ту же строчку снова и снова и никак не мог врубиться, о чем речь.

Конечно же, ее хватило не больше, чем на пять минут:

— Что вы читаете?

Да твою ж мать.

— Почему ты все время выкаешь?

— Мы с вами не знакомы.

«Хоспаде, да я же в рот тебя имел!», — хотел возразить я, но промолчал.


Шесть часов назад она спросила:

— Может, сексом займемся?

— Налички нет.

Она запустила руку под футболку, растягивая мордочку Микки-Мауса в широкой ухмылке.

— Бесплатно.

— Не надо.

Убрала руку, посидела молча, потом выдала:

— Волгоград.

— Что Волгоград?

— Вам на «дэ».

Я застонал.

— Ну, хорошо. Не хотите в города, давайте в «правду или действие».

— Окей. Давай ты выберешь действие и свалишь из моей квартиры. Слабо?

— А если правду?

— Что, ждешь, что я начну расспрашивать? Как ты докатилась до жизни такой? Расскажешь мне, какая ты бедная-несчастная, невинная овечка, торгуешь телом только из–за больной матери или отца-наркомана, а я пожалею тебя, спасу, и всё закончится как в «Красотке»?

— Нет.

— Ты не Джулия Робертс, да и я не Ричард Гир. Мне неинтересна ты и твоя сраная правда, понятно? Спасать я тебя не собираюсь. И знать о тебе ничего не хочу.

— Даже не хотите узнать, как меня зовут?

— На кой черт мне знать, как зовут первую встречную шлюху? Этот гребаный ураган когда-нибудь закончится, и я больше никогда тебя не увижу.

Она помолчала, потом чуть слышно проговорила:

— Астана.

Кажется, за все часы, проведенные в одной квартире, я впервые смотрел в ее глаза. Они были цвета пива. До одури хотелось темного нефильтрованного, а больше ничего в них и нет. Вздохнул.

— Астрахань.

— Нижний Новгород…

Где-то на Туле отрубилось электричество.


Два часа назад мы лежали в темноте, на раскладном икеевском диване, необитаемом острове, куда нас вынесло с двух разных посудин. Меня — с груженого ромом пиратского корабля, ее — с пассажирского лайнера, столкнувшегося с айсбергом.

— Есть хочется, — протянул я.

— Закажем пиццу?

Мы одновременно расхохотались.

Я подсвечивал фонариком на телефоне кастрюлю, в которой она помешивала найденные в глубине шкафа макароны. В холодильнике нашлись засохший кусок голландского сыра и полупустая пачка кетчупа. Мы пировали.

Потом искали чистые кружки.

— Молния полыхает как светомузыка в клубе, — улыбнулась она и начала танцевать, двигаться в ритме, слышном ей одной. Ей не нужна была музыка, она вертелась, нелепо дрыгала руками и ногами, не изгибаясь призывно, как прошлым вечером в баре, а легко, свободно, и я подумал, она вовсе не хотела быть спасенной. Это я хотел спастись.

За исхлестанным каплями стеклом свет рассыпался, как в стробоскопе.

Она потеряла равновесие и задела рукой кружку. Уродливую кружку, которую М. сделала на мастер-классе по керамике. Кружку, из которой по утрам М. пила прито-сладкий кофе. Кружку, на которой оставался отпечаток ее губной помады. Кружка разбилась, и я закричал.

Я кричал, кричал, повторял, что должен был выгнать ее с самого начала, что не стоило ее жалеть, что она и так разрушила все мои планы, а теперь разрушила то последнее, что… Сука, сука, сука! Замахнулся, хотел ударить, но увидел лицо, маленькое, сморщенное, испуганное. Такое, какое бывало у М.

Батарейка на телефоне села, и фонарик погас.


Последняя сигарета в пачке. Со вкусом дыни. Отвратительно. Такие курила М., поэтому курю я.

В слабом свете зажигалки я изучаю ее. Стертые коленки. Чернильные розы по низу живота. Застиранная футболка, сосок точно уткнулся в зрачок Микки-Мауса. И глаза цвета темного нефильтрованного. Какого цвета были глаза у М.?

Затягиваюсь, передаю сигарету. Спрашивает:

— Какие планы были на сегодня?

— Что?

— Ты сказал, я разрушила твои планы. Какие?

Благодарю электрического бога, что отключил свет и вместе с ним необходимость смотреть на нее.

— Собирался покончить с собой, — отвечаю я. — Придется перенести на завтра.

Огонек на кончике сигареты вздрагивает.

— Завтра воскресенье, — говорит. — У меня никаких планов.


Ушла, как только стих дождь. За сигаретами. Знаю, что не вернется. Я бы не вернулся.

Догнал на лестнице, спросил имя.

Ее тоже звали на М. Я тоже ничего о ней не узнал.

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки

Автор

File