Метафизика обочин

Михаил Сопов
15:05, 17 октября 2020
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию
Image

Весь день было пасмурно. По небу ползали плотные грозовые тучи, тяжёлые капли дождя периодически падали на голову. Грозы, на моё счастье, так и не случилось, иначе прогулка обернулась бы полным фиаско. Однако счастье моё всё равно было весьма относительным. С того момента, как я поселился в посёлке С., я ощущаю себя промозгло даже под светлым июньским солнцем. Унылый колорит местности практически нельзя игнорировать, и даже здесь, в сухом натопленном помещении, царит атмосфера запущенности, знакомая всем жителям петербургской провинции. Единственный способ победить зверя — это назвать его имя, а единственный способ справиться с повсеместным унынием — это дать его метафизическое описание. Не знаю, насколько представленная здесь картина будет беспристрастной, однако я постараюсь говорить о том мире, в котором очутился, а не вести речь с позиций этого мира.

Несведущего путника, свернувшего в С. с автомобильной трассы, встречают приземистые очертания далёкого леса, густого и, вероятно, безлюдного. Однако на деле оказывается, что каждый клочок земли в этих лесах изъезжен или исхожен, деревья ютятся среди бесчисленного множества тропинок с остовами мангалов, кусты оказываются облезлыми и переломанными, следы автомобильных колёс наполнены хлюпающей грязью, ссохшиеся клочки мха торчат, будто их кто-то взъерошил. Такова картина антропологического похмелья, испытываемого исхоженной природой. По правде сказать, природы здесь не так много, как это может показаться с первого взгляда. Но человеку, впервые выбравшемуся из каменных коридоров города, почти всё кажется природой. Вместо заасфальтированных дорог, кишащих шныряющими в разные стороны автомобилями, здесь преобладают грунтовые дороги, по которым автомобили шныряют не так часто. Однако обочины этих дорог выжжены так, будто по ним ежедневно проносятся тысячи автомобилей.

Обочины автодорог — это омертвевшие территории, трава на которых хронически покрыта пылью, обрывки мха слипаются с мажущей грязью, изломанные деревья едва-едва топорщатся чахлой листвой. Выходит этакий ботанический кисель, как будто огромное множество трав и деревьев закинули в кислотный раствор и оставили там на несколько минут, не перемешивая. Контуры предметов оказываются смазанными, зелёные листья становятся вялыми и вымученно-сентиментальными, мол, смотрите, как мы зеленеем вдали от людской суеты. Стволы проседают, становятся щетинистыми, ветвистыми, кустятся в основании и резко утончаются в полуметре от земли, пуская к солнцу лишь несколько хилых веток. Покров растений покрывается вздутиями и коростообразными выпуклостями, изобилующими трухлявыми складками. Кряжистые и некрасивые, такие деревья остаются фоном для восприятия, направленного в далёкие дали, где нет дорог с их выжженными обочинами, куда дороги ведут, а не где они проходят.

Как это верно подметил Бодрийяр, современная нам эпоха во многом напоминает эпоху постапокалипсиса. Её специфика не в том, что кто-то сбросил кому-то на голову атомную бомбу, и мир покрылся радиоактивными тучами. Напасть этого мира по-своему страшнее радиации. Это — бескрайние сети дорог, объявшие земной шар. В мире слишком много дорог и слишком мало мест, куда по дорогам этим стоило бы добираться. Случайный взгляд, брошенный в сторону, с необходимостью падает на обочину, и чахлые кустики, облепленные пылью, являются единственным содержанием бокового зрения. Главное — не смотреть на них прямо. По этой причине жители современной эпохи несутся со скоростью, увеличивающейся в геометрической прогрессии. Главное — не смотреть по сторонам, главное — мчаться куда-то вдаль, всю жизнь посвящая достижению абстрактных идеалов, далёких от придорожной действительности настолько, насколько кольцевая линия метро далека от конечной станции.

Увы, пейзажисту современности приходится овладевать техникой изображения обочин. И здесь, в непримечательном посёлке С., отличное место для овладения подобным мастерством. В Санкт-Петербурге обочины не повсеместны. Там есть спокойные места наподобие дворов-колодцев или пустырей, куда гул машин практически не доносится. Такие места держат круговую оборону от мира, настойчиво сохраняя свою уникальную атмосферу и не позволяя сети глобальных коммуникаций охватить себя как часть придорожного мира. Но в С. процесс обочинообразования достиг апофеоза. Здесь больше нет укромных мест, которые держались бы в стороне от дорог и тропинок. Здесь мало машин, однако природа подчинена логике истощения практически повсеместно. Здесь всюду обочины, даже в тех местах, где их, по-идеи, быть не должно.

Обочины существуют постольку, поскольку существует дорожное полотно; в отличие от асфальтированных изгибов дороги, обочины заведомо второстепенны, незримы для взгляда картографа. Они представляют собой своего рода пограничные территории, отделяющие динамику дорожного движения от статики лесного покоя. Дорога — это река, и она стремится выплеснуться за собственные пределы. Окружающие её леса сдерживают экспансию дорожного шума и гари, и спорные территории становятся обочинами. В классическом мироустройстве дороги связывают конечные пункты, внедряясь в глобальное пространство неподконтрольного, которое всячески норовит вытеснить из себя дорогу, вернуть порабощённое людьми пространство к былой нехоженности. В далёком прошлом, когда римские легионеры выкладывали дороги широкой брусчаткой, деревья нависали над плоскостью дороги. Сейчас же дорога отбрасывает от себя лесные массивы. Лесное пространство, исчерченное лентами дорог, лишается воли к сопротивлению; оно покоряется диктату движения. Деревья, которым посчастливилось вырасти на обочине, становятся вялыми и ломкими, тела их отекают и расплываются, кора становится толстой и волокнистой, наползая на ствол бесчисленными складками. Различие между деревом и землёй в пространстве обочины является минимальным. Как будто это размоченная пыль начинает вздуваться, пузыриться, вытягиваться к небу и обрастать листьями, чья зелень стремиться преодолеть логику пыли, но всё равно сохраняет в себе её блеклость.

Обочины — это зона неразличимости, где дерево становится землёй, трава перетекает в трупы животных, из пыли растут дорожные столбы и придорожные постройки. Владельцы кафе для автомобилистов стремятся отмежеваться от разлагающего влияния обочины, выстраивая коробки строений из глянцевой пластмассы, которая в глазах обывателя является воплощением определённости. Гладкая и неразложимая, способная препятствовать эрозии на протяжении столетий, она как будто позволяет им выделиться на фоне бесцветной дорожной пыли и её уродливых порождений. Взгляните, какие материалы используют для облицовки коммерческих зданий, встречающихся по дороге из Москвы в Петербург. Чем чище глянец, тем лучше. Чем ярче краска, тем ближе постройка к недостижимому абсолюту неразложимости. Однако сам факт использования таких материалов является веяниям обочины. Обочина нерасторжима с желанием её обитателей порвать с диктатом обочины. Растение стремится вдаль от субстанции, его породившей. Однако чем яростнее это стремление, тем меньше у растения шансов вырваться из придорожного мира к идиллии уникального существования. Субъект стремления заперт в пространстве собственного стремления, у него нет возможности смотреть по сторонам, поскольку в таком случае он потеряет драгоценное время. Бездушное племя обочин считает время ценнейшим ресурсом, и с целью его экономии оно прокладывают всё больше и больше дорог, стремясь заполнить ими весь земной шар.

По-видимому, страх смерти является категорией не личного переживания, а метафизического описания, и смерти боятся не только высшие позвоночные с развитой нервной системой, но и неодушевлённые предметы. Страх смерти заразен: он с лёгкостью передаётся деревьям и почве, врастая в них своими скользкими гифами и превращая лесные массивы в обочины. От смерти бегут без оглядки, не замечая иллюзорность предмета, являющегося причиной бегства, а значит, и не вполне размежевываясь с этим предметом. Когда речь заходит о субъекте страха, не вполне ясно, о ком идёт речь: о том ли, кто страх испытывает, или о том, кто страх порождает. Возникает континуум неразличения, где всякие границы являются условными, и что бы человек ни возомнил о себе в таких обстоятельствах, реальное положение дел всегда будет отличаться от положения желаемого. Страх смерти делает человека несамотождественным, сросшимся с безличным бытием предметов подобно тому, как чахлые деревья обочины срастаются с придорожной пылью. Субъект растворяется в химерическом бытии, теряя тем самым статус субъекта. Он одержим жаждой несбыточного, стремится расширить свои границы настолько, чтобы охватить мыслью тотальность бытия, избавиться от химеры посредством её апроприации. Но если предмет можно зажать в ладонях, то безграничное нельзя объять мыслительными категориями. Насколько бы яростно субъект не желал победить химеру, его стремлению не суждено реализоваться в полной мере. Пока химера существует на правах подлинной реальности, она неискоренима. И каждый предмет, оказавшийся в границах её грибовидного тела, будет терять собственные очертания.

Обочины — это оплот химерического бытия, громадные территории, ставшие жертвой болезни к смерти. Предметы, встречающиеся на обочинах, не обособленны друг от друга. Они сливаются в единый континуум неразличимости, и глаз, воспринимающий их независимо друг от друга, становится жертвой жестокой ошибки, платя за это ощущением уродства и безысходности. Метафизика обочин — это метафизика уродства. И греческий герой Беллерофонт, столкнувшись с Химерой во всей полноте присутствия, не мог не испытать ужаса, смешанного с омерзением. Одна голова Химеры с лёгкостью переходит в другую, ноги сливаются с землёй, хвост растворяется в небе. Сложно сказать, что именно является небом, а что — змеевидным хвостом, взвившимся в небо на своих драконьих крыльях. Небо отделено от земли постольку, поскольку между ними существует непроницаемая граница. Как только граница оказывается втянутой в единое физическое пространство, она превращается в условность. Предметы сливаются в единый континуум космической бесконечности, они становятся имманентны друг другу. Должно быть, именно таким представляют себе мир наиболее закостенелые материалисты: как торжество имманентности, как беспредельность в её нескончаемой длительности.

Идеал химерического города — это районы Санкт-Петербурга, застроенные однообразными хрущёвками. В отличие от старомодных дворовых пространств, отделённых от шумных дорог массивными стенами и узкими арками, дворы хрущёвок не являются дворами в полном смысле этого слова. Они представляют собой озеленённые территории, находящиеся с дорогами в таком же отношении, в каком одна часть физического пространства находится в отношении с любой другой частью. Дороги пронизывают жилые территории районов хрущёвок, внедряясь в беседки, деревья, подъезды, квартиры жильцов. Какие бы шторы ни вешали на окна тревожные жители хрущёвок, им не удастся оградиться от разлагающего действия обочин. Они живут в объятиях обочин, и бой за собственную самотождественность является для них сражением в тылу врага. Должно быть, к таким идеалам стремились архитекторы времён конструктивизма, желавшие создать единое жилое пространство, где всякий предмет был бы общим, где жизни отдельных жильцов не обособлялись бы друг от друга, где не было бы плотных границ между частной и общественной жизнью, между семьёй и государством, дорогой и жилой территорией. Они стремились к растворению неконтролируемой множественности и утверждению мирового единства. Однако вместо великого синтеза, воспетого Гегелем, они получили непобедимую Химеру, во власти которой мы существуем и по сей день. Современность — это царство обочин, стремящихся к захвату всё новых и новых территорий, эпоха химерического бытия.

Похоже, Беллерофонт является не просто персонажем греческих сказок, имеющим весьма условное отношение к реальному миру, а нашим современником. Он так же, как и мы, сражался с Химерой, и так же, как и мы, проигрывал ей в сражениях. Его формальная победа над монстром является не более чем актом самовосхваления, позволившим забыть о подлинной силе Химеры. Таких чудовищ не поражают грубой силой оружия. Иллюзия же одержанной победы оборачивается действительным поражением. Химера могла чистосердечно повторить реплику Сфинкса из пазолиневского «Царя Эдипа»: «Меня бессмысленно сталкивать в пропасть, ведь пропасть — это ты!» Однако такие чудовища редко бывают чистосердечны. Вся жизнь Беллерофонта с момента «победы» над химерой свидетельствует о его реальном проигрыше. Герой утратил ощущение собственных границ. Вместо того, чтобы простить свою обидчицу, вынудившую его поступить на службу к царю Иобату, Беллерофонт сбросил её с Пегаса. Вместо того, чтобы принять царский титул и жить непритязательной жизнью греческого правителя, он возомнил себя достойным участи богов и бросил землю во имя покорения Олимпа. Мудрые боги Олимпа не простили ему такой дерзости, и герой был повержен в ту самую землю, которую он пытался покинуть. Химера победила своего противника.

Однако на этом жизнь Беллерофонта не закончилась. Хромой и ослепший, до самой смерти скитался он по безжизненным пустошам. И перед смертью Беллерофонт примирился с богами. Насколько бы блеклым ни казалось это событие перед былыми подвигами греческого героя, именно оно возводит его в статус героя. Он вытравил из себя химерическое бытие, избавившись от расхождения желаемого и наличного. Он стал самодостаточным, а значит, и свободным. Триумф Беллерофонта не сопровождали звуки фанфар и кимвалов, однако именно он свидетельствует о силе человека в борьбе с демоническими силами. Как удалось Беллерофонту победить Химеру? Должно быть, на этот вопрос герой может ответить только загадочной улыбкой.

Image

Подпишитесь на нашу страницу в VK, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе событий, которые мы проводим.
Добавить в закладки