«Специфическая проблема российской культуры — тщательно подавляемые страхи и невозможность их признать»

Ната Михайлова
20:55, 20 августа 2019🔥
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

7 лет назад композитор Митя Бурцев переехал в подмосковную деревню Лукьяновка, которая находится в лесу, граничащем с полем. Жизнь в Лукьяновке почти незаметна извне, а пребывание в ней дает возможность отделиться от социального контекста и наблюдать со стороны как за внешним миром, так и за происходящим в современной композиторской музыке. Нахождение в «месте нигде» — часть осознанной жизненной стратегии Мити, и ценность такого проживания перевешивает возможные бытовые неудобства.

Этот разговор записан по пути в деревню и в доме Мити. В тексте можно встретить артефакты беседы в виде звуковых фрагментов.

— Что ты слушаешь сейчас, на какие техники ориентируешься?

-Имеет смысл думать о технике, когда она нужна. Если вы много говорите об этом,– либо у вас какие-то проблемы с техникой, либо со всем остальным, кроме нее.

В последнее время мне ничего не нравится, за некоторыми исключениями. Какое-то несогласие с актуальным контекстом — очень продуктивное состояние. Меня тошнит от современного состояния культуры. Хотя, это мое личное дело.

— Ты подразумеваешь под этим только Россию?

— Я со всех сторон окружен Россией. То, что происходит в Европе, в Штатах, я переживаю урывками. Интересно, что Россия — территория, до которой последние триста лет докатываются волны из Европы, порождая культурные маргиналии, которые дальше здесь живут. В этом смысле мы — какие-то очень странные осколки европейских культур. А специфическая проблема российской культуры — тщательно подавляемые страхи и невозможность их признать. Это очень большие страхи: страх войны, террора, революции, неизбежного конца империи… Из–за этого происходит какое-то замывание прямого высказывания, стремление его нивелировать.

Еще меня раздражает состояние умов, которое я бы назвал «культура по-быстрому»: можно брать с разных полок разное содержимое, смешивать его, при этом никак не переживая связи; ставить во главу угла первичное, наивное переживание и выражать его наивными средствами. И содержание здесь не так важно, главное — накопить символический капитал.

Не так давно Леша Сысоев заметил, что ивенты, связанные с современной музыкой, больше переживаются в фейсбуке по каким-то фотографиям и фрагментам видеозаписей. На самом деле Леша говорит о символическом обмене: есть образ этого ивента, который вы меняете на социальное одобрение, и это заменяет вам восприятие искусства.

— После весенней премьеры «Красных долин…» Ланга в соцсетях встречались посты, где люди «после такого не хотят ничего говорить, а хотят просто молчать». Транслировать подобное своим френдам — значит, уже не молчать. Это то, что ты имеешь в виду?

— Конечно. Но это абсолютно естественное желание. Проблема в том, что исчезает оригинал.

— Присуще ли то, о чем ты говоришь, только нашему времени?

-Что-то подобное Бодрийяр описывал еще в 60-х. Я думаю, что с тех пор все количественно распухло.

— А что для тебя глубинное переживание?

— Возможность отношения к вещи как к некому существующему феномену, способность переживать его в неутилитарной плоскости.



— И способность воспринять культуру, как массив?

Да. Проблема институций в том, что у них есть какой-то нормативный образ культуры. Какие-то вещи мы оставляем, а какие-то усекаем. Это не культура, а идеология. Ведь идеология очень однозначна, культура — парадоксальна. В культуре одно утверждение не опровергает другого. Мышление неоднозначностями — вещь, которую для себя приходится заново открывать и переживать.

— Это похоже на осмысление человеческого организма и связей в нем. Мне кажется, в нас в принципе нет культуры восприятия целого.

— Мне нравится метафора, что культура — это эпидемия. Вирусы, которые передаются от человека к человеку. Все заражаются одними и теми же вирусами, а потом они у каждого по-своему мутируют, порождают новые вирусы, которые опять всех заражают. Мне кажется, это как-то так работает.

— Ты говорил, что слушал недавно симфонии Тертеряна. Мне они нравятся вот этой медленностью разворачивания процессов, ощущением массива.

— В Тертеряне меня очень занимает его культурная обособленность. Он никогда не учился ни в Москве, ни в Ленинграде, не был отформатирован имперской культурой. С одной стороны, его слушаешь с некоторой тоской по своей идентичности: по сравнению с армянской, наша съедена имперским, обезличенным. С другой — его укорененность в армянской культуре сообщает какое-то другое переживание времени и напряжений в нем.

— Тертерян ведь построил себе дом на горе и жил там один.

— Понимаю его. Вообще, в последнее время меня стала занимать проблема большой формы. Ни Малер, ни Тертерян не имели дела с абстрактным. Все имеет какую-то конкретную эмоциональную нагруженность. Форма, как монтаж эмоций, маркированных конкретным образом, для меня в свое время стала неким открытием. Когда я учился в классе Тарнопольского, то эти же жесты мы использовали как что-то нормативное. Мы отталкивались от прообразов, но содержанием не занимались.

Image

— Что ты сейчас пишешь?

— Строго говоря, сейчас я не пишу. Скорее, наблюдаю за материалом. Я собираю и отслушиваю много записей разных сред: городской, природной, бытовой. Еще меня занимает проблема экспрессии человеческого голоса в разных эмоциональных состояниях, на разных языках. Это поиск прямого действия, обращенного к слушателю.

— Что для тебя прямое действие?

— Это некий импульс, который апеллирует к какому-то понятному эмоциональному переживанию внутри человека.

— То есть, ты считаешь, что естественные звуки имеют прямое воздействие?

— Конечно. Когда мы с Сашей Пасом из Playtronica обсуждали проект «Симфония для горожан», мы гуляли по Москве и размышляли, какое воздействие имеют разные городские звучания. Скажем, если у тебя внезапно за спиной кто-то заговорил по-узбекски — это сложное переживание. Экспрессия незнакомого языка, столкновение с другой культурой, — поле переживаний, где каждый услышит оттенки, которые ему ближе.

Раньше я пытался относиться к окружающим звукам, как к чему-то рядоположенному. Но к документальному материалу бессмысленно так относиться. Год назад мы с моим братом делали перформанс «Личный опыт» в музее Сидура. Даня пытался осмыслить свой видео опыт за последние несколько лет, а я собрал записи саундскейпов, разговоров, совместного музицирования, относясь к этому не как к записи музыки, а как к документу. Я собрал патч в max/MSP, который мне не давал возможности узнать, с чем именно я взаимодействую: был моментальный монтаж, когда о том, что звучит, я узнавал только в момент звучания. И случилась такая проблема: эти эпизоды просто утекали сквозь пальцы как вода и в контексте такой свободной импровизации потеряли ценность. Эта неудача заставила меня задуматься.

— Может ли у документального звука быть автор?

— А у документального кино автор есть?

— Авторство документального кино проще ощутить. Разве нет?

— Когда я записываю звук и монтирую его так, что в моем монтаже есть определенное высказывание, в этом нет проблемы с авторством.

— Например, я записываю звук поезда и концентрируюсь на определенном отрезке этого звука, не монтируя его, а просто выбирая акустическую среду, через которую в данный момент проезжаю. Являюсь ли я автором такого неочищенного отрезка?

— Монтаж нужен только, чтобы дать материалу полноценно прозвучать. Если материал не нуждается в сопоставлении с другим материалом, то и монтаж не нужен. Вообще, представление о том, что материал нуждается в обработке — это представление о декоративном искусстве. Есть материал, который будет убит обработкой. Именно своей сыростью он и составляет важное высказывание. Скажем, я использую очень плохие записи с телефона, и в них есть такой аффект личного, субъективного отношения к происходящему. Это работает, например, с записями шумных московских районов. Очень качественный звук избыточен для Москвы. Вы сойдете с ума, воспринимая все мелкие подробности этого бесконечного шума. Я сознательно сделал запись хуже, и это решило проблему, но главное — создало нужный аффект.

— А что тебе дали технологии и возможность взаимодействовать с электронным звуком?

— Это актуальный элемент языка. На третьем курсе консерватории меня стал занимать вопрос, могу ли я делать музыку на своем компьютере, не выходя из комнаты. Оказалось, что могу.

— Ты любишь эту дорогу?

Я люблю это поле. Раньше на нем сажали картошку, потом перестали, и, видишь, поле стало жить само по себе. Зарастать травой, березняком.

Image

Это такая территория нигде. Она находится на стыке разных местностей: с одной стороны промзона, с другой лес и деревня, с третьей — поселок. И это какая-то транзитная зона, в которой есть своя очень напряженная внутренняя жизнь. Время здесь очень медленное, но предельно наполненное.

Днем здесь много людей: какие-то велосипедисты, старушки, занимающиеся скандинавской ходьбой, отдыхающие. Мое любимое время летом — 4 часа утра. Все меняется, только спадает туман — все звуковое пространство заполнено птицами, цикадами. Лисы показываются из нор.

И на все на это издалека ложится шум промзоны и шоссе. Так ложится, что чувствуешь очень сильный контраст, какой-то очень красивый излом во всем этом.


Разговор записан 12 мая 2019 года

звук: Митя Бурцев, Ната Михайлова. фото: Митя Бурцев, Даня Маслов


Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки

Автор

File