Сестра пробанда

Наташа Явлюхина
20:10, 29 мая 2021
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

1.

М. помнил, что в ночных кофейнях, сдвинутых зрением, подрагивали карпы ар-нувошных абажуров, но заморозки стояли в лубянских подворотнях как неподвижный полдень, отраженный щитками лунных модулей и смешанный со всей грядущей сиренью аполлонический свет; потом сразу — опустим момент, когда медсестра все не отводила взгляд от его желтой и зябкой, как моченое яблоко, наготы — консилиум, состоящий из бедно и опрятно одетых людей с нехорошим энтузиазмом в глазах, камфорный запах красной древесины, вокзальная чернота в застекленных секциях; на лысоватом снегу под окном — уже по-летнему волокнистые и пустые тени усадебных вязов; брюнетка, чье лицо впитало красоту без остатка, берет дикторскую интонацию («Представляю вашему вниманию…»), ей во всем потакает опившийся кофе психолог («Вел себя демонстративно…»); клевета, но послушаем, что скажет кандидат медицинских наук, чьи речные глаза княжески оттянуты к вискам, а профиль свербяще чист, как у досадной дачной девочки: ты не поверишь, но он действительно румян и сед, и в белом айболитовском халате, жизнь вульгарнее газет, что-то я от удивления в рифму заговорил. Выслушав лечащего врача и подпевалу, он рассудительно предлагает мне рассказать о себе.

Тут я резко включаюсь! Пробил час моего триумфа, потому что меня нет и никогда не было, моя судьба — отсутствие, мне не о чем с вами говорить, поэтому я вас обожаю, я хочу говорить с вами; я пускаю тех, кто собирается меня найти, по ложному контуру снова и снова, я выстукиваю на сухих от заоблачного солнца секретерах придурковатую мелодию распада, я смещаю установленное в душе зеркало, вместившее глядящие в рот каштаны, ребра и мглистую селезенку, на полсантиметра, и этого оказывается достаточно, чтобы правдоподобно исказить все на свете — или чтобы выправить искаженное, минус на минус дает знаете ли плюс. Вот мое фирменное блюдо, профессор: попробуйте метафизическую интоксикацию, возьмите еще нарастание дефекта, не правда ли, он хорош, а как вам мое нравственное огрубение? Истероформная симптоматика? Скрытые идеи отношения? Что? Алкоголь, наркотики? Конечно нет, конечно да, несите это все сюда. Психопатоподобный синдром как на ладони. Я сказал бы: психопатопреподобный, хихи. Расхихикался, несите гебефренический синдром! Что? Чем орел отличается от самолета? ВСЕМ, господин профессор. Я знаю, что это неправильный ответ.

Выдержав генеральную паузу после вопроса о самолетах, профессор, энергичный, как торговка с угрожающе нежным лицом, спрашивает у М., не устал ли он. М. нисколько не устал. Устает живущий, а играющий — живой — не устает никогда: живое играет, мертвое живет, и людям вроде меня это хорошо известно. Однако, пришлось подыграть уставшим и изобразить быструю истощаемость, после чего они единодушно постановили увеличить М. дозу ноотропов, а затем строго и ласково с ним попрощались, разрешив дойти до палаты без сопровождения по школьным коридорам, которые апрель предусмотрительно окатил хлоркой и античной синевой.

2.

Что касается палаты. Когда-то давно, когда отсутствие, возможно, было не таким полным, они жили с матерью и сестрой в Боровске, пустынном и теплом, как июньское небо над парковками, городке с церквями и огородами, и она, то есть сестра, все ходила на рынок за малиной и творогом, и в охраняемую мертвым сумасшедшим Федоровым библиотеку, напоминающую улей с солнечными рамами назидательных страниц, и пробовала курить — он долго кричал, переходя, чтобы мать не услышала, на язвительный шепот, и на подоконнике в перонном свете летней ночи лежала пачка тонких сигарет и разломанный надвое адмирал, и, в общем, зачем сосредотачиваться на этом, поздно, поздно, замолчишь ты или нет… И он только потом понял, кем она была на самом деле — свидетелем, конечно, кем же еще. А кто такой свидетель?

Свидетель — думал он — это тот, кто в силу нигде не описанных дословесных обстоятельств различает в другом, как тропу, долгую веточку сути, дороже которой нет; вероятно, он и сам устроен наподобие укрытия, лесного штаба, и поэтому способен к первой и последней встрече; больше всего люди вроде меня ждут, как сигнала к жизни, этого взаимного разоблачения, я говорю «свидетельства». И вот, иногда чудеса случаются, но чаще нет, и однажды она, неосторожно слишком ко мне приблизившись, вгляделась в меня и превратилась в хохот, просто в хохот, то есть она, видимо, умерла, потому что М. помнил похороны, космос черных сатиновых лент, пластиковые венки, пустое горячечное солнце над глиноземом… Да, вернее всего будет сказать, что она умерла, и с тех пор меня никто не видел. И вы меня не увидите тоже, но впрочем давайте сюда свои таблетки, я совершенно не могу без них спать. И что я хочу сказать так это то, что здесь, в палате с плацкартным солнцем и шерстяными пледами все–такие же, как я — Юра, Саша, Коля, еще один Саша, Геннадий Петрович, Женя — симулируем на все лады и водим вас за нос, и любим хорошо поспать. И всем нам снится, повторяясь, один и тот же сон.

В это сне я снова и снова прихожу в расселенный дом, в одну из его ясных, как осеннее уравнение, комнат: осколки стрекоз, цветочный сор и пара тонких сигарет между рамами, крепкий, как удары в живот, сквозняк с нотами пригородного холода, в окне — провинциальные клены в мареве прения; перед уходом я замечаю, что лежащий на подоконнике спичечный коробок сдвинут на полсантиметра из положения, в котором я оставил его в прошлый раз. Или это кажется? Мы просыпаемся в своей палате и молчим, потому что не можем понять, кажется нам или нет. В задумчивости мы позвякиваем, и по этому звуку, эху напоминающего физкультуру одержимых смеха, узнаем друг друга. Мы смертельно устали.

Она двигает коробок беспомощно и спокойно, примирительно и не веря тому, что делает, или она не приходит в эту комнату вовсе, профессор? Вот вопрос поинтереснее тех, что вы задаете.

3.

В коридоре, за приоткрытыми дверьми разговорились две практикантки, и М., ждавший, когда кружка с только что наведенным кофе (запрещено и разрешено одновременно) немного остынет и ее можно будет перенести с тумбочки на колени, не ошпарив костяшки, слышал, как та, что поазартнее, говорила: «…это парадоксально; Евгений Маркович утверждает, что чаще всего ее симулирует знаешь какая группа пациентов?»

Знаешь, знаешь. Знала бы ты, с каким вдумчивым ужасом я прощался с тобой, когда все ушли. Как я прощаюсь с тобой до сих пор в месте, из которого все ушли, как это похоже на кошачью вину, «щелканье сдавленных льдинок», электронное интро или те часы в детстве, когда расфокусированно смотришь на льющуюся из крана воду сквозь теплые, какие-то наркотические слезы блаженства, когда, забравшись на цистерну с горлышком в лохмотьях ржавчины, в которое лучше не заглядывать, но я заглядывал, видишь жалобный, как что-то живое, поворот дороги, цветной от зноя, смазавшего васильки и зверобой, воздух в роще, яблоню в мерцающей темноте под пригорком; дорогу, воздух, яблоню, сквозь пелену преданного узнавания, эту наименее похожую на слезы их разновидность, которая, по-моему, одна и есть настоящие слезы. Как трудно было очнуться, как это трудно каждый раз — перестать, раскачиваясь и обливаясь мурашками, сыпать из кулака песок на бутылочное стеклышко, подняться, пойти туда, куда идет тот, кто отсутствует.

Вторая ошиблась, и собеседница, рассмеявшись с достоинством, назвала правильный ответ, действительно парадоксальный. «Глупости», — сказал М., взял кружку и, перешагнув через вытянутые в проход ноги Геннадия Петровича, обстукивавшего ложкой стакан, стал пробираться к полуциркульному окну: в душную утробу кленов, куда не доставал люминесцентный свет, быстро, как на ускоренной перемотке, летел первый снег. «Глупости», — сказал М. еще раз и попытался выйти из комнаты, но не смог.

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки

Автор

File