Зной

Наташа Явлюхина
01:46, 24 мая 2021
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

1.

Нас было трое (четверо? двое? это надо вспоминать?): Тень Ласточки, Царапина на Ключице, Блик На Крыле У Чайки (я), Зеркало, Заноза, Забытая Песенка. Ну, получается, нас было много, но я не могу сосчитать точно, потому что с тех пор, как Заноза принес это варево и сказал, что надо его выпить, иначе станет хуже, у меня не лады со счетом. Но я всех люблю и помню, помню и люблю — и тебя, Заноза, тоже, дебил ты конченый.

Но сейчас не об этом.

Холод, расколотив ореховые сады, отпал к пахнущим тулупами предгорьям, в армянских церквях просохла загробная синева; читающая на балконе девица вскидывается как во сне, когда тень чайки с ягодой дерезы под клювом вычеркивает из пейзажа разбеленную зноем липу и обызвествленный бортик бассейна, и я — блик на промасленном крыле — двоюсь у тебя в глазах, сливаюсь с лежаком, облаком и Божьим промыслом, и Забытая Песенка играет в гулком, как кафельные туалеты под скверами с бузиной и сиренью, мире, и ничего, ничего не случилось плохого. Пока. Пока кое-кто все не испортил.

Кто-то, кто все искажает, кто путает право и лево, и путает всех, и постоянно врет. И кого не может быть среди нас, но кто среди нас все–таки есть.

Пришлось разыскать лежащий в тени поездов город, где никого нет, шелестит береза и громко, на весь мир, кукует кукушка, снять комнату в доме цвета плащаницы, чей проявившийся на время хозяин, лихорадочно веселый старик с проступающей сквозь загар розацеей, долго рассказывал на подозрительно проворном русском про игравшего в оркестре брата, с которым объездили полмира, про внука-полиглота, курсанта военно-морского, про жену, что любит его больше жизни, и вот ее фотография (брюнетка столетней давности не из красивых), втягивая под обшлаг руку без кольца, с вросшей в большую пыльную кость запястья тряпичной фенечкой… Ну и кто это все устроил? Кто сделал так, чтобы я всю жизнь задыхался от жалости, как от ветра в лицо, когда уже не помнишь, куда идешь? Я убью тебя, чего бы мне это ни стоило.

P.S. Тень Ласточки, я узнал тебя сразу — по пытливым глазам, по насмешливым глазам, проверяющим, ведутся ли на ложь, и еще ты, как и следовало ожидать, говорил только о себе; впрочем, какая печальная судьба.

P. P. S. Я не поверил ни одному слову, но я бы обнял тебя, продерись мы, тень и блик в песенке без конца и начала, сквозь жалость и сонливый ужас, которые никогда не должны были войти в нас, но вошли.

2.

Я расплатился и запетлял по перистым весенним улицам, в которых, способный заблудиться в кровном районе, особенно если где-то на машину упало дерево или настала осень, ориентируюсь лучше, чем в собственном бреду, и вот иду со вздыбленными на рыхлых как простокваша руках волосками на цвет, на запах, на тягучий импульс счастья по тренькающим нитям догадки, и мне не нужны карты (о! они всегда все только портят!), и я могу зажмуриться и покружиться на месте, топча кошек с закисшими бирюзовыми глазами и переложенный кристаллами пух, а после все равно буду знать, где главная улица в отвесных каштанах, с развороченной плиткой, где перекресток с поставленным на попа параллелепипедом такой тишины, какая бывает только на августовских погостах, где протянувшийся на километры вдоль залива парк с лабрадорами, кортами и утопшими шпалами (ряска на этикетках, васильки в сухих мотающихся колосьях), где, наконец, полуденные окраины, хирургическая голубизна бетона, долгое, как болезнь, пекло каникулярного лета, вонь кошачьей мочи и одеколона, тряпки, пластиковые ведра, и вдруг, и вдруг — качающиеся от толчков фотосинтеза розы на высоких стеблях, вампирический атлас в мошкаре и зацепках, и высадила их под балконами какая-нибудь черная от варикоза старуха, сузившаяся перед смертью до одного звенящего намерения возделывать и сажать, и все равно — как прекрасно, как хорошо… Там, на взрытых откосах, я, в экстазе развоплощения скользящий по перилам и бамперам, соберусь в последний миг, разотру заледеневший загривок, потому что я узнал место встречи, и потому что, думаю я, наблюдая, как в бумажный стаканчик льется уличный эспрессо, от которого распухают губы и деревенеют десны, нужно убить одного из вас, чтобы все стало как прежде. В прошлом переулке, пока я огибал неправдоподобный тополь в каньонных трещинах, кудрявая ночная старшеклассница с тугой турецкой примесью спустилась в одну из тех парикмахерских, где месяцами не бывает посетителей, но зачем-то курит на табуретке у входа, в тени своих скрипучих антрацитовых волос, уложенных в ступенчатую пирамиду, женщина в смешных велосипедках; за стеклом она стала жестикулировать и перекладывать пакет со стула на столик и обратно, ее заслонила хлопотливая на ветру липа; гортензия, обляпав кровянистой пеной щиток с уморительной надписью «Не пипай! Опасно для живота!», перелилась за ограду, слетела под ноги кошка, похожая на месяц сентябрь, и пошел, ничего не знача, выстраиваться неукоснительный ритм, на который жадно откликалась группа каких-то совсем уж подпольных нейронов, разразившихся в конце концов, как это всегда бывает в таких случаях, долгой вспышкой блаженства. Разумеется, я понял, что это ты, Забытая Песенка.

3.

Но вот что еще я понимаю, выдавливая соевое молоко из тетрапака в свой эспрессо и слушая, как в церковном ясене трещит спелая живая сорока, и как другая, мокрая от зноя птица в пику ей (или, может быть, мне) кричит «цигель-цигель-цигель» в шаткой изумрудной глубине кедра: вы не узнали меня. И даже среди рухнувших в крапиву фресок, заткнутых простынями витрин, заколоченных фотоателье, в неге перехода, в предцарствии покоя, на заре спокойной ясности — созревают ежевика, инжир и гранаты, гудит серый камень кафедрального собора, солнечная темнота густеет в рыбных отделах и букинистических лавках, затмевая блистающие в раскрытых каталогах военные значки — где такие, как мы, собираются напоследок, нам ничего не осталось: время разговоров прошло. Я разнылся, как девка.

Но мне еще нужно кое-что спросить. Повинуясь своему негасимому чутью, я сажусь у морского вокзала в автобус с рекламой аквапарка на борту и часа через два, насмотревшись на черепицу, лаванду и маки, выхожу в предгорном сосняке, где рывками, как стрелка, смещается вправо, а может, и влево пурпурный расплывчатый свет и душно от брусники; поднявшись невысоко в горы и обнаружив в ментоловой тени можжевельника, на бортике сложенного из гальки и сланца алтаря, среди бумажных икон, фотографий чьих-то людей и налитых мерцающей тяжестью шишек кнопочную нокию, закинутую в кусты на окраине Рассудова лет десять назад, отправляю Занозе смс kogo my nazyvali zerkalom?, протираю очки краем футболки и, прицелившись в покачнувшемся валежнике, сажусь на сук, чья кора перебродила в черный бархат с проблесками муравьев, долго ждать ответа, но он приходит почти сразу: tebya.

Внизу, в проломах сухостоя перочинно блестит море с тщательно прорисованной яхтой, ниже видны кусок шоссе и отекающая в ежевику стеклянная остановка. Думаю, я немного отдышусь, закинусь валидолом и начну спускаться, пока не стемнело.

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки

Автор

File