Что находится между сном и смертью

Nestor Pilawski
21:23, 02 ноября 2020
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

Принято считать, что в детстве человек воспринимает бытие как разомкнутую истину, живет внутри этой истины, не слишком рефлексирует о ней, не режет жизненный поток на понятия, не членит существующее на разные виды сущего, чтобы собирать их потом в обусловленные тем или иным воззрением схемы миропорядка. Ребенок свободно играет с бытием, бытие свободно играет с ребенком. Когда ребенок вырастает, все это остается как бы позади: мир фильтруется и переоформляется через возрастные инициации, отрефлексированные травмы, личностную и социальную идентификацию. Однако это «позади» — не есть нечто внеположное человеку, и, сколько бы человек ни жил, детский опыт бытия остается с ним, время от времени давая знать о себе в мифологии сновидений. Из психоанализа мы знаем, что все — как будто забытое, отпущенное, прощённое и прошедшее, — в действительности живет своей жизнью в каждом из нас, прорываясь сквозь актуальное сборками бессознательного: оговорками, сновидениями, галлюцинациями и другими менее очевидными проявлениями, слетающими с поверхности осмысляемой жизни. Каждый спящий человек — сверстник ребенка. Игра, которую великий немец Ойген Финк метко определил в качестве “главного способа общения с возможным и недействительным”, в каждом сновидении — снова берет свое.

Image

Литература, игриво черпающая образы и фантазии из живородящей пустоты, свободная в своем порыве и создающая реальности едва ли ни произвольно, кажется чем-то сопряженным со сновидением. Литература (да и искусство вообще), конечно же, не является «отражением реальности» — напротив, реальность конструируется посредством так называемого вымысла, подчиняется его формам, идеям, интерпретациям — и это тоже можно сравнить со сновидением, которое, как известно, рождается не в момент сна, а в момент воспоминания о таковом: человек конструирует свое сновидение, когда рассказывает или думает об этом сновидении, собирая в общий узор ускользающие фрагменты измененного состояния сознания. Рождающееся в этот момент сновидение — есть реальность бодрствования. «После записи события оно остается в памяти в том виде, в котором его записали, а не так, как происходило в реальности», — отмечает один из героев Вадима Климова. Кажется, он открыл для себя метод, позволяющий плодотворно работать с травмирующими обстоятельствами: «Я могу по своему произволу деформировать переживание в художественное повествование, подменив слепок реальности. Воображение живее застывшей действительности, особенно если удается ухватить его на бумаге».

Известно, что «в самом сне» происходящее обычно не кажется человеку абсурдом. Совсем иначе потом — уже в попытке воспроизвести и вербализировать пережитое. Но сновидения пропитывают бодрствование также плотно, как смерть пропитывает жизнь — представить одно без другого нельзя, ведь корни существования находятся в небытии, а мышление работает, обращаясь к возможному и виртуальному. Именно поэтому, стоит только слегка отстраниться от происходящего или переживаемого и посмотреть на него немного литературно или философски, как тотчас обнаруживается абсурдное — раскол, пролегающий через всякий смысл. Этот раскол — граница между человеком и тем, что делает его человеком — бездной, в которой мерцают события и их смыслы. Граница между реальностью и воображением пролегает во снах и видениях. Развивая эту тему, русский философ Федор Гиренок утверждает, что «человеческое всегда существует по логике сновидения», а по логике событий существует нечеловеческое. Граница же между ними «возникает в точке сингулярности и исчезает в точке схождения внутреннего и внешнего». Поэтому, полагает Гиренок, «всё происходит во сне». Возможно, проза Вадима Климова, могла бы быть одной из иллюстраций к нарождающейся онтологии сна.

Рассказы, собранные в этой книге, представляют собой ткань со вспыхивающими пятнами странностей и безумств. Эти пятна, однако, сколь интенсивно бы они ни вспыхивали, не затмевают фона, а скорее перемещаются по нему; обнаруживается шевелящаяся, скользящая вдоль самой себя ткань — повествование, в котором сновидение и бодрствование, ничто и существование вовлечены во взаимное конструирование или скорее становление: конструкты только по видимости могут отгораживаться известным функционалом, а на самом деле они находятся в непрерывном и изменчивом токе вещей. Если Вы не способны это увидеть, ложитесь спать — пусть ваше «безумие без Сальвадора Дали» отцепится и гуляет само по себе, подобно тому, как гулял Нос, выкатившийся из гоголевской шинели и докатившийся до климовской Москвы XXI века. Если Вы (или Ваш Нос) встретите на улице мертвецки пьяного официанта (или иного проспиртованного мертвеца), поинтересуйтесь у него, кто из вас кому снится и как это достоверно установить.

«Нас забрасывают в этот мир незнакомцами. Мы незнакомы здесь ни с кем и ни с чем. Увы, это так, и ничего с этим не поделаешь до самой смерти».

Экзистенциально-абсурдное у Климова — не выспоренное, не позирующее и не особенное. Оно не витает, словно легкий аромат или каприз, а пятится и тяжеловато оседает в плотные будни, по-русски угрюмится, шатается, сжимает грубоватой, хотя и не агрессивной хваткой. Стайка праздных интеллектуалов натыкается на труп и принимает его в свою компанию, чтобы исследовать, как именно болезненность и мышление связаны друг с другом. Рассеянная цветочница никак не может совладать с системой электронных номеров в почтовом отделении, пытаясь отослать в математический журнал опровержение отцовства своего друга. Всё решает неожиданное вмешательство скептически настроенного старика. Антиквар пытается продать старинный столик людям, в которых опознал клиентов, исходя из логики графомана, а те (большое семейство, люди с разнообразными физическими изъянами, которое рассаживается вокруг стола так, чтобы наполовину слепые, глухие и немые могли коммуницировать друг с другом по сложной цепи соседства) стремятся вовлечь его в свою родовую драму.

Сквозь сбивающийся ритм жизни проступает бытие, то есть движение к смерти, проступает сама смерть. Если жизнь дана человеку как бытие-к-смерти, то бодрствование — есть бытие-ко-сну. Между смертью и ее младшим братом, сном, есть некая область, находящаяся в неоднозначных отношениях с жизнью, — это, собственно, литература.

Подпишитесь на нашу страницу в VK, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе событий, которые мы проводим.
Добавить в закладки

Автор

File