Ника Железникова. В ПОИСКАХ ЭЛОХИМА

Ника Железникова
04:55, 08 мая 2020
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию
„Блуждающий ангел и жена, облачённая в облако“, 2020

„Блуждающий ангел и жена, облачённая в облако“, 2020

ЧЕТВЁРТЫЙ МИР


был явлен мрак… и обезъявлен был

косым лучом, рассыпанным на блёстки, —

трёхоким ангелом в охапке влажных крыл,

белёсых и набухших от извёстки.


он шёл и тишиной шумел, как лес,

один ходить оставленный по краю,

двустворчатую ракушку небес

трёхоким взором как ножом вскрывая,


и небосводчатый изгиб его стопы

вливался в фильтрума тугую перемычку —

так светочей дрожащие столпы

развоплощают крошечную спичку.


текла, и становилась всё слышней,

и утекала по своим тропинкам

мерцающая поступь в вышине —

надломленная устрица в ложбинке.


орбита взгляда смыклась в леденце,

и целый мир был вписан в грань овала,

где смерть блуждала в розовом венце

и, наклоняясь, лоб мой целовала,


и сном таким дышала её пасть,

что взгляд хотел сойти, сбежать с орбиты,

чтоб только к ней — единственной — припасть,

чьи ногти — выдраны, костяшки — перебиты,


чтоб только с ней — одной — могла срастись

до новых чувств, болезненных и диких,

стопа к стопе, лик к лику, к кисти кисть

покинутая песней эвридика.


У РЕКИ


Кукушкины слёзки

прижали доски

пристани,

смоченные испариной.

Смотрю пристально.

Глаз моих тёмных проталины

так глубоки.

Рукопожатие → спаренность → спаривание → гниль.

Глаз твоих тёмных ил —

синь

дна нерасторопной реки,

нерастопорённой льдистой реки.


Ссутуливши закорючки вербных хребтов,

раскрываются сморщенные цветки

плачущих ртов

над водой.

Рыбки не отличимы от бликов блесны

под водой.

Позднее лето в предчувствии ранней весны.


Мысли сколь

зские.

Прикосновение к древесине травинок ощетинившейся* занозки

*[текст размыло водой: вариация «ощитинившейся» — выставляющей щит

в опасении, что насмешка красоту её разобщит]

как ожог.


У меня при себе:

затуманенный (словно накинувший газовую вуаль) бережок,

отсыревший насквозь божок,

и маленькая печаль,

и большая любовь,

поместившиеся в рожок.


ЗВУК


знакомый голос затихает вдруг,

и остаётся голос незнакомый:

• какой-то стрёкот

• звонкий перезвук

• шуршанье крыльев, ножки насекомой

о ножку

• треск (как битого стекла)

• (как всплеск волны) журчанье

• слабый шорох

одной слезы, которая стекла

и капнула на листьев сохлый ворох


и кашлять хочется, и кажется — вот-вот

кузнечика исторгнешь из гортани,

задышится!… —

слюной сочится рот,

и размываются пределы начертаний,

и буквы сы п я

т с

я, как древних городов,

кентаврами захваченных, руины,

а шум дождя,

а звяканье дроздов,

а шелест вереска,

а клёкот журавлиный

всё вьётся где-то.

и дышать никак

не получается дыханием обычным

и говорить обычным словом.

знак

значение теряет на язычьи

звучащем этом.

хочется молчать —

но звук молчанья разъедает тело.


как научить звучанье не звучать,

чтобы оно меня во мне не съело?…


ОНА


она слетит, и рябью пробежит

дробящей, дребезжащей, подребёрной,

и этой дрожью воздух обнажит,

и кашель будет в лилию обёрнут

и в ней изжит.


меняют перья вьюжные вьюрки,

и хныкает, и всхлипывает выпью

реки излучина в излучине руки.

я пью её, но вряд ли её выпью

к концу строки.


а дым над ней всё тоньше и бледней,

но я не знаю, кто она, и всё же

я в ней истлела, и плывёт над ней

ладь — я — задымленная, шаркая по коже,

сквозь накипь дней.


мой йезекиль, навек меня покинь.

она уже во все четыре глотки

произнесла последнее аминь,

так пусть себе на днище дымной лодки

цветёт полынь.


Ҕ


любиъменяълюбиъменяълюбиъ

но твёрдость знака пустота заменит.

быть падшим нужно так, чтоб под знаменьем

кромешной тьмы тебя не погребли


и не отбросили, сверхкратким окрестив,

но высветили, утвердив иначе,

чтоб даже в самости своей сверхмерность значить,

до значимости чтобы дорасти…


влагайся в межморфемные пути

и проступай прожилками подсмыслов,

восстанови себя и вновь окислись,

из корневой системы расцвети:


и, не поникнув, вникни в тот рудник,

который никель источает в нитях —

как красный чёрт, чей красный смех зенитен —

возник и исчезает, как возник.


там копится словесная руда,

там собирают из травы змеиной

железный мёд и возят на дрезинах —

иди туда и приходи туда.


пред семиотикой хребта благоговей,

где символ глаза восполняет зренье, —

так в каждое моё стихотворенье

он вписан Ҕуквицей


и упразднится ей.


РЫБА | ЛУНА

стихотворение-зеркало


здесь ночь воды густеет к сердцевине.

овальный край колеблется и льнёт,

и галькой льдинок набегает иней

на перья плавные, и хлипок их полёт,


когда она в движении угрюмом

на лунную тропу всплывает высоко

и в сумерках скрипит тупым зубчатым клювом,

из лаковых лакун лакая молоко.


и на её глазах душа её родная,

раскинув плавники, парит в ночной воде.

и думает она, себя в ней узнавая,

где ты, моя любовь, была так долго, где…


но ночь воды тиха и прячется в звезде,

и всплеск её не пересилит края.

она бьёт перьями, пытаясь их воздеть,

скрипит отчаянно — и стихнет, умирая.


а круглая луна продолжит плыть легко —

вокруг созвездия рассыпаны изюмом,

а ей и невдомёк, что где-то далеко

был образ выдуман — и сделался раздуман.


как нощен и вощён её округлый лёд!…

но влага ночи точит чёткость линий.

сияние в воде как в зеркале поёт,

таится и таит — и тает к сердцевине.


МОЛИТВА


в невспаханном овражке рос ковыль,

и образ плыл, и капала лампадка,

и огоньки на пальцах восковых

вылизывали воздух без остатка.


пусть золотистая смола будет черства —

втирайте смирну в голубое тело,

чтоб проросла в нём кормчая трава,

чтоб церковь рёбер в нём не опустела,


я помолюсь на языке своём

за возвеличенных, за венценосных:

да станет лодка вечным кораблём

с бескровным парусом и корпусом бескостным;


да возвратятся голуби в сердца,

как в гнездования из сухоцветов плоти.

я целовала сына и отца,

так пусть меня меж ними приколотят.


второй, быть может, обратит лицо,

а первый — поприветствует, как ровню.

но третий будет битым изразцом,

вибрирующей воздухом роёвней,


но третий всмотрится, простор собой стеля,

и стебли сами заплетутся в косы,

чтоб вспрянула стыдливая земля,

и в ней, невспаханной, пророс ковыль белёсый.


но третий сбудется всем страхам вопреки.

он будет там, клокочущий и горький, —

ростком полынным, болтовнёй реки,

прожилкой белой в апельсинной дольке —


поделится шуршанием дождя,

шумящим в ухе, как в морской ракушке,

и не простится, утром уходя,

но образ истинный оставит на подушке.

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки

Автор

File