В.Г. Зебальд «Естественная история разрушения» (Новое издательство, 2015)

Нина Ким
11:05, 27 декабря 2015
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

К Винфриду Георгу Зебальду эпитет “великий” применим, как ни к кому из писателей последних десятилетий. При этом у нас он все еще известен в достаточно узких кругах, а его тексты существуют, по выражению поэта Марии Степановой, “на правах тайного знания”.

Зебальд числился кандидатом на Нобелевскую премию еще в конце 90-х, но погиб в автокатастрофе в 2001 году — через месяц после выхода своего знакового романа ”Аустерлиц”. Немецкий поэт и прозаик, с начала 70-х он жил в Великобритании, где преподавал историю литературы и продолжал писать на немецком и английском. Сьюзен Зонтаг, назначившая Зебальда “новым классиком” в начале 2000-х, называла его “мастером литературы сокрушений и обеспокоенной мысли”, а его писательский голос — “свободным от любых подвохов, пошлого ячества и иронических шпилек”.

Из четырех его романов на русский переведены тот самый “Аустерлиц” (перевыпущен в этом году “Новым издательством”) и “Кольца Сатурна”, которые только готовятся к выходу. Выход сборника “Естественная история разрушения” — еще на шаг приближает нас к пониманию масштаба Зебальда.

”Естественная история разрушения” — сборник эссе, объединенных близкой Зебальду темой памяти. Памяти о пережитом ужасе, о том, что многие — кто в силу защитной реакции, кто в угоду политической конъюнктуре — предпочли бы забыть. Речь идет об англо-американских бомбардировках мирных городов Германии в годы Второй мировой войны и об отсутствии какой-либо вдумчивой реакции на это в немецкой литературе в послевоенные годы. Шестьсот тысяч человек погибло в ходе этих бомбежек, пятьдесят тысяч — в одном только Гамбурге за одну ночь, в результате операции “Гоморра”. Но обсуждать это в немецком обществе долгое время считалось неуместным.

В Цюрихских лекциях, открывающих сборник, Зебальд из обрывков чужих воспоминаний о той трагедии, как из деталей пазла, собирает ужасающую картину. Полная разруха, полчища крыс в обломках домов, обугленный детский трупик, который убитая горем женщина носит с собой, и тысячи выживших, но сошедших от всего этого с ума людей… И вместо осмысления случившегося — многолетний “санитарный кордон” вокруг этой темы в литературе Германии. По слову Пауля Целана, “No one bears witness for the witness” (“Никто не свидетельствует за свидетеля”), и Зебальд пытается понять, почему молчат очевидцы этих событий.

Дальше — три эссе, в которых писатель обращается к тем немногим свидетельствам катастрофы, которые имелись на тот момент в немецкой литературе. Первое эссе — об амбициозном писателе Альфреде Андерше и его попытках выгодно переделать собственную биографию (как выражается Зебальд, “спрямить”) в своих же романах. Второе — о писателе Жане Амери и его невозможности выразить опыт, парализующий артикуляцию. Пройдя через три концлагеря, Амери много лет не мог найти верный способ обращения с прошлым и разговора о нем. “Ставший жертвой остается жертвой навсегда”, — говорит Зебальд; Жан Амери — избежавший смерти в концлагере, но так и не сумевший до конца оправиться, — покончил с собой в 1976 году.

Последнее эссе — о писателе и художнике Петере Вайсе, немецком еврее, и его попытках отождествить себя в своих работах как с жертвами, так и с убийцами. По мнению Зебальда, решительность, с какой Вайс “взял на себя это тягчайшее из всех моральных обязательств, ставит его творчество намного выше всех прочих литературных попыток так называемого преодоления прошлого”.

Историк Алейда Ассман в книге “Длинная тень прошлого”, посвященной вопросам памяти, приходит к выводу, что молчание, которого не принимал Зебальд, было признаком латентной фазы в переживании травмы. Зебальд одним из первых распознал реальную проблему и вывел ее в поле дискуссии. В немецком обществе вскоре после этого латентный период сменился потребностью обратиться к этой теме, которая так долго была вытеснена на периферию общественного сознания.

Так, в 2002 году, уже после смерти Зебальда, вышла книга Йорга Фридриха “Пожар” — в ней тема бомбовой войны освещалась с точки зрения немцев, переживших ее на земле. Фридрих откровенно признавался, что считал этот проект союзников “войной на уничтожение” немецкого гражданского населения и немецкой культуры. В “Естественной истори разрушения” Зебальд касается и этой темы: “Насколько были морально и стратегически оправданы бомбежки мирных городов Третьего рейха союзниками?”. В России, потерявшей в той мясорубке больше 20 миллионов человек, этим вопросом вряд ли кто-то задастся. Зебальд же, со своей стороны, понимая его провокативность (и, как многим, безусловно, покажется, неуместность), считает необходимым его поднять.

Пожалуй, более “неудобный” предмет для высказывания, даже спустя 75 лет, найти сложно. Возможно, поэтому выход “Естественной истории разрушения” на английском в 2003 году вызвал столько шума. Опасения, что дискуссия о немецких жертвах затмит собой устоявшееся в немецком обществе признание жертв Холокоста, живы в мировом сообществе и сегодня. Но, как считает Алейда Ассман, травма мирного немецкого населения и травма жертв Холокоста могут сосуществовать рядом, если в сознании укоренится их историческая взаимосвязь: “Речь должна идти не о том, насколько Аушвиц и Треблинка превосходят по своим масштабам Гамбург и Дрезден или наоборот, а о том, чтобы помнить о Гамбурге и Дрездене вместе с Аушвицем и Треблинкой”.

В Цюрихских лекциях Зебальд признается, что писал свои заметки с целью “хотя бы отчасти понять, каким образом индивидуальная, коллективная и культурная память обращаются с опытом, превышающим предельную нагрузку”. При этом анализ психологической травмы, который писатель проводит в своих эссе, одинаково применим ко всем жертвам истории, независимо от того, на чьей стороне им выпало быть. Для России, с ее памятью о сталинских репрессиях, ГУЛАГе и Великой Отечественной войне, этот опыт особенно актуален.

Подпишитесь на нашу страницу в VK, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе событий, которые мы проводим.
Добавить в закладки

Автор

File