Написать текст

В.Г. Зебальд «Естественная история разрушения» (Новое издательство, 2015)

Нина Ким 🔥

Винфрид Георг Зебальд еще при жизни вошел в число классиков европейской литературы. При этом в России его тексты долго существовали, по выражению поэта Марии Степановой, «на правах тайного знания».

Зебальду пророчили Нобелевскую премию еще в конце 90-х, но он погиб в автомобильной аварии в 2001 году — через месяц после выхода своего знакового романа «Аустерлиц». Немецкий поэт и прозаик, с начала 70-х он жил в Великобритании, где преподавал историю литературы и продолжал писать на немецком и английском. Сьюзен Зонтаг называла голос Зебальда «свободным от подвохов, пошлого ячества и иронических шпилек».

Из четырех его романов на русском вышли тот самый «Аустерлиц» (перевыпущен в этом году «Новым издательством») и «Кольца Сатурна». А теперь и сборник эссе «Естественная история разрушения».

О чем нельзя говорить

В «Естественной истории» Зебальд как всегда работает со слепыми пятнами памяти. Высвечивает события, вспоминать о которых больно, да и политическая конъюнктура к тому не располагает. Речь идет об англо-американских бомбардировках Германии в годы Второй мировой войны. Бомбежке подвергались мирные города, погибло 600 тысяч человек, 50 тысяч — в Гамбурге за одну ночь, в результате операции «Гоморра». Но вокруг этих событий в немецком обществе и литературе словно бы сложился заговор молчания.

В Цюрихских лекциях, открывающих сборник, Зебальд собирает картину того, что произошло, из обрывков чужих воспоминаний. Разруха, полчища крыс в обломках домов, убитая горем женщина с обугленным трупом ребенка, тысячи обезумевших от страха людей. И вместо попытки осмыслить случившееся — многолетний «санитарный кордон» вокруг этой темы в немецкой литературе. По слову Целана, no one bears witness for the witness, и Зебальд пытается понять, почему молчат очевидцы.

Работа с невыносимым

В трех эссе писатель обращается к немногим имевшимся на тот момент свидетельствам трагедии. Первое эссе — об амбициозном писателе Альфреде Андерше и его попытках выгодно переделать связанную с нацистами личную биографию. Второе — о писателе Жане Амери и опыте, парализующем артикуляцию. Пройдя через три концлагеря, Амери много лет искал способ обращения с прошлым и разговора о нем. «Ставший жертвой, остается жертвой навсегда», — говорит Зебальд. Жан Амери избежал смерти в концлагере, но так и не сумел (не пожелал?) до конца оправиться и покончил с собой в 1976 году.

Последнее эссе — о немецком еврее, писателе и художнике Петере Вайсе и его попытке отождествить себя как с жертвами, так и с убийцами. По мнению Зебальда, решительность, с которой Вайс «взял на себя это тягчайшее из всех моральных обязательств, ставит его творчество намного выше прочих литературных попыток так называемого преодоления прошлого».

Историк Алейда Ассман в книге «Длинная тень прошлого», посвященной вопросам памяти утверждает, что молчание о катастрофе — признак латентной фазы в переживании травмы. То, о чем больно и не принято говорить, — скрывается на периферии общественного сознания. В немецком обществе латентный период позже сменился потребностью открытой дискуссии, которой требовал Зебальд.

Помнить всё

В 2002 году, уже после смерти Зебальда вышла книга Йорга Фридриха «Пожар». Там бомбовая война показана глазами немцев, переживших ее на земле. Это была «война на уничтожение» мирных жителей и немецкой культуры, считает Фридрих. «Насколько были морально и стратегически оправданы бомбежки мирных городов Третьего рейха союзниками?» — прямо спрашивает Зебальд. В России, потерявшей в мясорубке Второй мировой больше 20 миллионов человек, этим вопросом никто не задастся. Зебальд же, понимая его провокативность (и как скажут многие, неуместность), считает необходимым его поднять.

Более неудобный предмет для высказывания, даже спустя 75 лет, найти сложно. Выход «Естественной истории разрушения» на английском в 2003 году вызвал много шума. Опасения, что дискуссия о немецких жертвах будет выглядеть как попытка «отменить» признание жертв Холокоста, до сих пор актуальны. Но, как считает Алейда Ассман, травма мирного немецкого населения и травма жертв Холокоста могут существовать рядом, если в общественном сознании укоренится их историческая взаимосвязь. «Речь должна идти не о том, насколько Аушвиц и Треблинка превосходят по своим масштабам Гамбург и Дрезден или наоборот, а о том, чтобы помнить о Гамбурге и Дрездене вместе с Аушвицем и Треблинкой», — говорит Ассман.

В Цюрихских лекциях Зебальд признается, что писал свои заметки, чтобы «понять, каким образом индивидуальная, коллективная и культурная память обращаются с опытом, превышающим предельную нагрузку». Анализ психотравмы, который писатель проводит в эссе, одинаково применим ко всем жертвам истории, независимо от того, на чьей стороне им выпало быть. Для России, с ее опытом сталинских репрессий, ГУЛАГа и Великой Отечественной войны, этот разговор особенно актуален.

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.

Автор

Нина Ким
Нина Ким
Подписаться