Рэй Брассье. Спекулятивная аутопсия

Pavel Borisov
01:20, 14 июня 20166126
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

Рэй Брассье (Ray Brassier) — британский философ, один из четырех докладчиков (наряду с Иэном Грантом, Грэмом Харманом и Квентином Мейясу) на семинаре 2007 года в лондонском колледже Голдсмитс, положившем начало так называемому «спекулятивному реализму». В послесловии к книге Питера Вульфендейла «Объектно-ориентированная философия. Новые одежды ноумена» (Urbanomic, 2014) Брассье рассуждает о том, почему спекулятивный реализм не более, чем результат брендинга, и какую роль в его формировании сыграл объектно-ориентированный гений Грэма Хармана.


«Любая дискуссия о спекулятивном реализме должна начинаться с аннулирования периодических и бесцельных дебатов о том, существует ли спекулятивный реализм на самом деле. Этот вопрос задается лет на пять позже, чтобы быть значимым, и обычно принимает форму осуждения, а не добросовестного вопрошания. В настоящий момент спекулятивный реализм является темой процветающей книжной серии в большом университетском издательстве и предметом как минимум одной готовящейся монографии. Он включен в издательскую политику нескольких философских журналов. Он стал техническим термином (terme d’art) в архитектуре, археологии, географии, визуальных искусствах и даже истории. Он легко пересекает национальные границы и, несомненно, является основной темой для дискуссий в растущей блогосфере, посвященной континентальной философии. Спекулятивный реализм — предмет нескольких постдокторских должностей, предлагаемых в Соединенных Штатах в этом году. Он был предметом семестровых классов в университетах Парижа, а также темой дипломных работ там же. Несмотря на то, что впереди все еще трудные испытания, связанные с размахом и устойчивостью спекулятивного реализма, он уже давно прошел тест на «существование» в гораздо большей степени, чем большинство его критиков.»

Грэм Харман «Состояние спекулятивного реализма» (Speculations: A Journal of Speculative Realism IV (2013), p.22.)


Прошел ли спекулятивный реализм тест на существование? Грэм Харман, безусловно, служит ему неутомимой повивальной бабкой. Вне всяких сомнений, скромность запрещает ему упомянуть, что он является выпускающим редактором «процветающей книжной серии» о которой говорит, а также добровольным редактором нового раздела «спекулятивный реализм» на популярном веб-сайте «PhilPapers»[1]. Его утверждение о постдокторских должностях и семестровых университетских курсах звучит впечатляющим академическим примечанием, маркирующим институциональное признание, которое обычно принимается в качестве доказательства интеллектуальной респектабельности. И все же здесь уместна нота предостережения, поскольку объективизм Айн Рэнд и саентология Л. Рона Хаббарда также преуспели в заручении поддержкой в американских университетских программах. Академическое признание неубедительно само по себе, пока нам не сообщили имена обсуждаемых должностей и институций. Кроме того, скептик может быть извинен за выражение сомнений в надежности свидетеля, дающего показания в пользу бесспорного существования спекулятивного реализма со страниц издания с официальным подзаголовком «Журнал спекулятивного реализма». И если существование исчисляется блогами, книгами и числом обращений к Гуглу, в таком случае спекулятивный реализм горестно плетется далеко позади Бигфута, йети и Лох-Несского чудовища, прошедшими хармановский «тест на существование» с завидным успехом.

Само собой разумеется, никто не отрицает наличие разговора о спекулятивном реализме. Спросить, заслуживает ли спекулятивный реализм рассмотрения в качестве сплоченного философского движения — не значит отрицать существование книг, статей и университетских курсов, которые только этим и заняты. Подлинный вопрос в следующем: являются ли обсуждение и употребительность хармановского бренда «спекулятивный реализм»[2], достаточными для доказательства утверждения, что он квалифицируется как философски значимое движение? Для того чтобы ответить на этот вопрос, необходимо заявления Хармана от имени спекулятивного реализма отделить (disentangle) от философских утверждений различных мыслителей, которые в настоящий момент, к лучшему или худшему, ассоциируются с предполагаемым движением. Несопоставимые философские устремления, сгруппированые как спекулятивный реализм, возникли из субдисциплины известной под названием «континентальная философия». Это преимущественно те, увлеченные континентальной традицией, чей интерес был задет спекулятивным реализмом, и те, чье число значительно, поскольку они составляют ряды ученых, занятых в таких сферах как сравнительное литературоведение, художественная теория, архитектура, изучение медиа и культуроведение, и других гуманитарных дисциплинах. Новизна, приписываемая спекулятивному реализму, находится на пути, предположительно, бросающем вызов основным догматам континентальной ортодоксии. Эти догматы включены в термин «корреляционизм», изначально введенный Квентином Мейясу в его книге «После конечности»[3]. Неприятие корреляционизма должно стать общим знаменателем, связывающим «спекулятивных реалистов» вместе, несмотря на множество их очевидных различий.

Следом возникает вопрос: является ли анти-корреляционизм действительно достаточным условием для спекулятивного реализма? Я не думаю, что он таковым может быть, и считаю так не ради того, чтобы отвергнуть отличительность диагноза, поставленного Мейясу корреляционизму. Излюбленное занятие среди тех, кто желает раскритиковать Мейясу и спекулятивный реализм с более общих позиций, заключается в отрицании того, что корреляционизм вообще существует, или когда-то был общепринятым в континентальной философии. Это откровенно ошибочно. Правда в том, что этим термином злоупотребляют те, кто вслед за Харманом видит анти-корреляционизм в качестве определяющей особенности спекулятивного реализма. В крайних проявлениях обвинения в «корреляционизме» становятся способом окарикатурить конкурирующие философские позиции и сорвать полемику. Я не верю, что корреляционизм абсолютно «плохая вещь», как кажется Харману (и в меньшей степени Мейясу), и я усвоил важность защиты «хорошей», эпистемической формулировки корреляционизма от его «плохой», скептической версии[4]. Тем не менее, я все еще думаю, что откровенно ошибочно отрицать, будто корреляционизм обозначает характерный принцип континентальной философии. Корреляционизм «сильной» версии, предмет внимания Мейясу, — простое отрицание того, что имеет смысл постулировать вещи-в-себе, и уж совсем не составляет особого труда найти пассажи у многочисленных континентальных светил (не говоря об аналитических анти-реалистах), недвусмысленно провозглашающих бессмысленность кантианского в-себе (an sich)[5].

Значит ли, что любой, охотно одобряющий вещи-в-себе, считается спекулятивным реалистом? Определенно нет. Если бы дело обстояло так, то спекулятивный реализм имел бы среди своих сторонников таких аналитических мыслителей как Дэвид Льюис, Майкл Девитт, Дэвид Армстронг, Тимоти Уильямсон, Теодор Сайдер и других, слишком многих, чтобы быть упомянутыми. Анти-корреляционизм слишком незначителен в качестве критерия, который можно было бы считать достаточным условием для включения под знамя спекулятивного реализма. Существует ли более точный критерий для включения? Весьма сомнительно. Рассмотрим философские различия между объектно-ориентированной онтологией Хармана, неоидеалистической натурфилософией Гранта, спекулятивным материализмом Мейясу, и моим трансцендентальным натурализмом в духе Селларса. Первый настаивает, что лишь объекты существуют. Второй защищает динамическую онтологию сил. Третий предполагает, что Абсолют не то, чем является, а то, чем он может быть. Последний утверждает, что мышление включено в природу, к которой логически (тем не менее, не каузально) несводимо. Какова их общая черта? Тот факт, что каждый размечает позицию относительно к в-себе? Но то же касается и аналитических философов упомянутых выше. И отличия, не допускающие объединения этих аналитических мыслителей в качестве сторонников одной школы, несомненно, также существенны как и те, что разделяют предполагаемых сторонников спекулятивного реализма. Харман говорит, что существуют вещи-в-себе, но на них можно только ссылаться (allude to), а не познавать. Грант и Мейясу отрицают, что в-себе состоит из вещей, но подтверждают преимущество мысли по отношению к Абсолюту. Я утверждаю, что мы можем познавать вещи-в-себе, но не через контакт с Абсолютом, поскольку познание требует времени. В таком случае, что объединяет нас, помимо социологического факта, согласно которому наши работы тяготеют к классификации как часть континентальной традиции, в то время как работы Льюиса, Уильямсона, Сайдера и других классифицируются как аналитические?

Это правда, что философы, выбранные представлять спекулятивный реализм, разделяют антипатию к определенному философскому пристрастию, типичному для пост-хайдеггерианской континентальной философии — фетишизации конечности (finitude), озвученной манерной напыщенностью, которая в свою очередь является неудачным последствием застенчивого подражания (aping) англофонных авторов транслитерированным франко-германским. Но раздражительность по поводу риторики конечности и неприязнь к чрезвычайно вычурной прозе вряд ли сводимы к единому философскому плану. Делез и Бадью могут быть упомянуты в отношении отрицания пафоса конечности задолго до прихода спекулятивного реализма. Их многочисленные последователи разделяют как минимум это со спекулятивными реалистами. По сути, единственной однозначно несомненной общностью, соединившей участников-основателей спекулятивного реализма, была их вовлеченность в семинар 2007 года с одноименным названием. И все же, когда Альберто Тоскано и я организовывали этот маленький семинар, основание нового движения было последней заботой для нас[6]. Какие бы сходства участников не объединяли, они были слишком неразвиты, чтобы обернуться доктринальной связью, не говоря уже о движении. Возможно, они бы и пустили ростки в философски плодотворном направлении, если бы не были преждевременно приведены в окаменелое состояние брендингом. Как бы там ни было, даже учитывая, что никто из участников семинара не снял с себя ответственности публично, примечательно, что ни один из них не инвестировал в ярлык больше, чем Харман[7].

Что вовсе не удивительно, учитывая степень в которой ярлык множит философскую неопределенность. Даже если мы допустим, что спекулятивные реалисты разделяют определенную приверженность реализму, будучи реалистами в отношении разных вещей, то в каком смысле этот реализм должен быть «спекулятивным»? Из четырех предполагаемых «основателей» спекулятивного реализма, только Квентин Мейясу признает термин «спекулятивный». Он делает это для того, чтобы отличить свой материализм от метафизических и научных доктрин с тем же названием. В том аспекте, в каком его использует Мейясу, термин «спекулятивный» должен пониматься в гегельянском смысле, подразумевая способ мышления, который не довольствуется определением своего предмета извне путем прибавления к нему фиксированных предикатов, но, напротив, позволяет субъекту и предикату меняться ролями, так что предикат может стать субъектом и субъект может стать предикатом. Подобная обратимость, конечно же, признак диалектического мышления, блестящим практиком которого Мейясу является. Его «спекулятивный» материализм размещается гораздо ближе к Бадью и Жижеку, чем к спекулятивным реалистам, с которыми он до сих пор ассоциируется. В самом деле, что может быть менее «спекулятивным» для Мейясу, чем объектно-ориентированная философия Хармана. И даже если мы более благожелательны по отношению к материализму, чем Харман, даже в этом случае ни я, ни Грант, не поддерживаем «спекуляцию» в интерпретации Мейясу. Освобожденный от специфических философских смыслов, которые он имеет в работе Мейясу, термин «спекулятивный» сводится к обычному значению в качестве прилагательного и обозначает «предположительный, нереальный (fanciful), недоказанный свидетельством или фактом». Предпосланный недостаточно определенному «реализму», он становится алиби для теории, которая желает избавить себя от проблем обоснования.

В конечном счете ни общности, ни разделяемые антипатии, недостаточны для того, чтобы четко отграничить спекулятивных реалистов от других философов. Рассматриваемый как философское движение, спекулятивный реализм испорчен фатальным недостатком связности. Пытаемся ли мы определить его негативно, против чего он, или позитивно, за что он, — мы изымаем слишком мало и включаем слишком много. Харман оправдывает свой брендинг спекулятивного реализма как «общепризнанный метод передачи информации по ходу пересечения информационного хаоса» [8]. Проблема состоит в том, что те, кого он привлекает в качестве представителей бренда расходятся по стольким принципам, что помехи, производимые связыванием их вместе, превосходят любое возможное информационное содержимое, которое надеется обеспечить подобное объединение. В отсутствии даже малого позитивного критерия теоретической совместимости, все что остается — болтовня по поводу чего-то называемого «спекулятивным реализмом», устанавливающая ее онтологический паритет с болтовней о «проекте Монток»*. Нетрудно заметить как спекулятивный реализм проходит хармановский тест на существование, коль скоро этот тест основан на принципе настолько же простом, насколько и сомнительном: существовать — значит быть предметом толков.

Но другой, более важный вопрос лежит в основе полемики о существовании спекулятивного реализма. Он заключается в следующем: стоит ли на кону какая-нибудь реальная философская значимость в споре о том, что Мейясу называет «корреляционизмом»? Я думаю что да, но, к сожалению, это как раз то, что было затушевано согласованной попыткой раскрутить спекулятивный реализм. Побуждением к оригинальному, одноименному семинару было стремление оживить вопросы о реализме, материализме, науке, репрезентации и объективности, вопросы отброшенные как бесполезные каждой опорой континентальной ортодоксии — феноменологией, критической теорией и деконструкцией. Резюме семинара, составленное мной совместно с Альберто Тоскано, заслуживает цитирования, поскольку иллюстрирует разрыв (shortfall) между интересами, вдохновившими оригинальное событие под названием «Спекулятивный реализм», и интересами существующего бренда под названием «спекулятивный реализм»:

«Современная «континентальная» философия часто гордится преодолением вековых метафизических баталий между идеализмом и реализмом. Субъектно-объектный дуализм, чье отрицание обернулось условным рефлексом современной теории, был предположительно уничтожен критикой репрезентации и вытеснен разными способами осмысления фундаментальной корреляции между мыслью и миром.

Но, возможно, анти-репрезентативный (или «корреляционистский») консенсус, совершенно выходящий за пределы философии и процветающий в различных сферах гуманитарных и общественных наук, скрывает более глубокий и коварный идеализм. Настолько ли «наивен» реализм? И является ли широко распространенный отказ от репрезентации и объективности, радикальной, критической установкой, какой она хочет казаться?»

Интерес к реабилитации объективности и репрезентации остается моим личным увлечением, которое определенно не разделялось ни одним из участников семинара ни тогда, ни сейчас. Но проблема связи между репрезентацией и объективностью вызывает вопросы о статусе научной репрезентации, которые в свою очередь ведут к более фундаментальным вопросам соотношения философии и естественных наук. Эта проблема является центральной для Мейясу, в форме ли попытки получить спекулятивное доказательство контингентности законов природы или его же оценки положительной «бессмысленности» математических знаков[9]. А также существенна и для Гранта, чье оживление натурфилософии Шеллинга нуждается в новом подтверждении «вечной и необходимой связи между философией и физикой»[10], —интерес настойчиво подтверждаемый Грантом в исследовании философских импликаций «проблемы глубокого поля» в космологии. Как раз проблема пересмотра отношения философии к естественным наукам очевидным образом отсутствует в санкционированном Харманом создании бренда спекулятивного реализма. Для Хармана подобная установка отдает «сциентизмом». В самом деле, хармановское устное пренебрежение «сциентизмом» (не говоря уже об «эпистемизме») подтверждает степень, в которой он остается ортодоксальным хайдеггерианцем, несмотря на его оригинальное прочтение Хайдеггера. Для Хармана метафорическое указание превосходит научное исследование, а очарованность объектами превосходит любую заботу об объективности. Более того, как показывает опустошительный анализ объектно-ориентированной онтологии Питером Вульфендейлом, ирония заключается в том, что под хармановским контролем спекулятивный реализм лишь усиливает пренебрежение рациональностью, философской или научной, что является одним из нежелательных последствий корреляционизма. Это та самая мизология**, которую пытается оспаривать Мейясу в «После конечности». Объектно-ориентированная философия Хармана далека от того, чтобы вопрошать мизологию и только подталкивает ее к еще более бездумным пределам так, что она (объектно-ориентированная философия — прим.пер.) становится, по словам Вульфендейла, «экстравагантным дядюшкой корреляционизма».

Клевета на рациональность часто служит в качестве алиби тем, кто пытается избежать обязанности обосновывать собственные философские утверждения. Но эта обязанность от которой ни один философ не может уклониться, и требование обоснования не исчезнет, неважно как упорно кто-то пытается игнорировать его. Как мы можем знать, существуют или нет вещи в себе, уже не говоря о том, как они устроены? Пока Мейясу и Грант приводят различные априорные доказательства к выводу, что мы можем знать, что в-себе существует даже, если оно и не состоит из объектов (поскольку и суперхаос (surchaos) Мейясу, и природа производящая (naturing nature) Гранта — не объективируемы), Харман остается удовлетворенным, полагая, что мир переполнен объектами в-себе, чьи чувственные качества покрывают реальные качества, которые ни мы, ни другие объекты не могут познать. Помимо этого, как показывает Вульфендейл, Харману не удается объяснить, как вообще возможно знать существует ли корреляция точь-в-точь между, с одной стороны, чувственными объектами, которые мы и другие объекты схватываем (apprehend), и, с другой стороны, реальными объектами, которые лежат в основе этих чувственных объектов. Этот «объектно-ориентированный» реализм догматичен в строго кантианском смысле. В отличие от Мейясу и Гранта, Харман не пытается представить рациональное опровержение кантианского эдикта, согласно которому все метафизические утверждения о ноуменальном — равноценно произвольны. Он просто игнорирует его.

Вопиюще, что Харман не может ответить на простой вопрос, который казалось бы является фундаментальным для любой объектно-ориентированной онтологии — что есть объект? Отправная точка для Хармана — феноменология. Он обобщает интенциональную корреляцию и превращает ее в базовое отношение, посредством которого объекты взаимодействуют. В то же время он настаивает, что коррелят человек-мир — необязательное условие доступа к объектам. Но как тогда возможно для нас описать чтойность (quiddity) объектов независимо от нашего интенционального отношения к ним? Без интенционального сознания как источника и объединяющего начала эйдетического (раскрывающего объекты) горизонта, мы не имеем достоверного способа разделения эйдетических или реальных свойств объектов и их акцидентальных или чувственных свойств. Развязкой является метафизика в рамках которой мы не можем сказать чем что-либо является на самом деле. Если мы не можем уточнить сущностных качеств, которые отделяют один реальный объект от другого, как мы можем быть уверены, что дискретное множество чувственных объектов не скрывает лежащую в основе непрерывность единственного и неделимого реального объекта? В конечном счете мнение Хармана о «реальных объектах» смешивает эпистемическую (epistemic)невыразимость с онтологической непостижимостью — поскольку реальные объекты никогда не могут быть репрезентированы, а лишь «даны через намек» (alluded to), то невозможно сказать, чем же они на самом деле являются. Как показывает Вульфендейл, в результате мы имеем метафизику, в рамках которой невозможно знать о чем же мы «реально» говорим, и невозможно объяснить почему наши намеки должны преуспеть там, где наши репрезентации терпят неудачу.

Грэм Харман должен быть почтен тем, что он признает в качестве «энциклопедического прилежания» Вульфендейла, даже если он и будет смущен последствиями для своей собственной работы. Что Вульфендейл предлагает нам, так это убедительно точную оценку того, что не так не только с объектно-ориентированной онтологией, но и спекулятивным реализмом как брендом, благословленным Харманом. Старательное изучение Вульфендейлом неразберих, заблуждений, нелогичных заключений, высвобожденных новой разновидностью спекулятивного догматизма, настолько же поучительно, насколько и разрушительно. Действительно, здесь виден подходящий диалектический парадокс в осознании того, что вульфендейловское препарирование для хармановского бренда под названием «спекулятивный реализм» воплощает все то, что обещал семинар под названием «Спекулятивный реализм» — разрыв с неизлечимо склеротичной континентальной традицией, воплощенной в мешанине, которую Лакатос называл «вырождающимися исследовательскими программами» [11].

Нет и малейшей иронии в том факте, что обещание, кратко вспыхнувшее в апреле 2007, было преждевременно погашено в результате попытки предложить спекулятивный реализм приятным для публики, чьи пристрастия были уже сформированы континентальной философией,—публики, которая приравнивает репрезентацию к репрессии, объективность к угнетению, натурализм к сциентизму. Но Вульфендейл возобновил вспышку. Его неподражаемый философский ум идет вразрез с традициями в поисках необходимых ресурсов для построения новых понятийных возможностей, реформулируя вопросы, которые семинар под названием «Спекулятивный реализм» изначально обещал обсудить. Поэтому сам бог велел вульфендейловской «спекулятивной аутопсии» также обозначить рождение его собственного, неподдельно беспрецедентного философского голоса.


Примечания:

1. philpapers.org/browse/speculative-realism

2. Харман откровенен в своем желании превратить спекулятивный реализм в бренд:

«Бренд — не только вырождающаяся консюмеристская практика “промывки мозгов», но также и общепризнанный метод передачи информации по ходу пересечения информационного хаоса. Выдумка новых названий для философских точек зрения помогает ориентироваться интеллектуальной общественности в различных доступных вариантах, в то же время поощряя неиспытанные возможности (permutations). Если бы решение зависело исключительно от меня, то не только бы название «спекулятивный реализм» было сохранено, но и логотип, созданный для отображения в PowerPoint, сопровождался бы характерными тактами коптящего (smoky) дабстепа. Правда, подобные практики вызвали бы притворные комментарии о том, что «философия сведена к рыночным уловкам”. Что вряд ли бы имело значение, поскольку внимание к работам спекулятивного реализма было привлечено, и его репутация выстояла бы или пала в зависимости от внутренних качеств этих работ, в коих я уверен.» (‘On the Undermining of Objects: Grant, Bruno, and Radical Philosophy’ in L. Bryant, G. Harman, and N. Srnicek [eds], The Speculative Turn: Continental Realism and Materialism [Melbourne: re-press, 2011], 21.)

Несмотря на то, что я высочайше оцениваю работы Квентина Мейясу и Иэна Гамильтона Гранта, двух предполагаемых «основателей» спекулятивного реализма, я не разделяю ни уверенность Хармана в качестве других работ, продвигаемых под этим названием, ни уверенность в его способности судить о качестве. Что касается «ориентации интеллектуальной общественности», то эту задачу лучше оставить PR-агентам и журналистам. Беря на себя выполнение данной задачи, Харман может быть признан в качестве создателя нового жанра — философия-маркетинг (philosophy-marketing).

3. Мейясу К. После конечности: Эссе о необходимости контингентности. — Екатеринбург; М.: Кабинетный ученый, 2016. — 196 с.

4. Неудача в проведении этого различия исказила мое обсуждение Мейясу в «Nihil Unbound» (Basingstoke: Palgrave, 2007), где я слишком потакал себе в беспорядочной анти-корреляционистской риторике, и о чем я сейчас сожалею.

5. В 2006, помогая мне подготовить окончательную рукопись «Nihil Unbound», Дэмиан Вил собрал перечень подобных отрывков в документ озаглавленный «Корреляционизм: Свидетельства». Он включал цитаты из Фихте, Шеллинга, Гегеля, Шопенгауэра, Ницше, Гуссерля, Хайдеггера, а также Карнапа, Куайна, Гудмана, Патнэма, Макдауэлла и Брэндома. Те, кто настаивает, что корреляционизм не существует и никогда не существовал, могли бы проверить историческую запись.

6. В самом деле, более позднее зачисление Тоскано в ряды спекулятивного реализма, причем против его воли, стало источником периодического раздражения для него.

7. Иэн Гамильтон Грант написал короткое введение о спекулятивном реализме (I.H. Grant, ‘Speculative Realism’, The Philosopher’s Magazine 50 (2010), 58–9). Тем не менее, вследствие обычного желания оставаться в тени, Грант не включил свою работу в краткое двухстраничное обозрение. Я думаю, справедливо будет сказать, что он больше не нуждается в этом термине. Он определенно не использовал этот термин для характеристики собственной работы с тех пор. Как и Мейясу.

8. См. прим. 2

9. Q. Meillassoux, ‘Iteration, Reiteration, Repetition: A Speculative Analysis of the Meaningless Sign’, in A. Avenessian and S. Malik (eds) Genealogies of Speculation: Materialism and Subjectivity Since Structuralism (London: Bloomsbury, forthcoming).

10. See I.H. Grant, ‘The “Eternal and Necessary Bond Between Philosophy and Physics”’ in D. Veal (ed.), Angelaki 10:1 (2005), 43–59.

11. I. Lakatos, The Methodology of Scientific Research Programmes: Philosophical Papers Volume 1 (Cambridge: Cambridge University Press, 1978).


Примечания переводчика:

*Проект Монток (англ. Montauk) — предполагаемая серия секретных экспериментов правительства США в местечке Camp Hero близ города Монток, штат Нью-Йорк. Небольшим числом энтузиастов теории заговора было объявлено, что данный проект имеет своей целью создание психологического оружия, а также направлен на исследование свойств сверхсильных электромагнитных полей для перемещения во времени, телепортации и ментального создания объектов. (Wikipedia)

**Мизология — ненависть к разуму, наукам.


Текст публикуется с разрешения издателя.

Перевод Павла Борисова.

Добавить в закладки