Как расставаться, не теряя собственного достоинства

Станислава Новикова
19:02, 26 июля 20211
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию
Image

Саша никогда не любил вторники. У них привкус переполненного вагона московского метро, расшатанного кресло в опен-спейсе, после подъема с которого болит спина, пустой квартиры в Коньково, где целыми днями горит электрический свет, потому что он уходит, когда ещё темно, и возвращается, когда уже стемнело. В последнее время счета за квартиру тоже стали приходить по вторникам. В первый вторник уходящего месяца он зачем-то вступил в пенсионный фонд.

Вторники в декабре особенно отвратительны. Зажатый между китайскими туристами и малолетними парочками на Охотном ряду, он лавирует среди закутанных в шерсть и помпоны детей, то и дело останавливающихся, чтобы рассмотреть украшенные витрины. Поднятый воротник пальто не греет, подошвы отполированных челси не гарантируют сцепления с обледеневшим асфальтом.

Он вспоминает, что забыл о подарке матери только в день отъезда. Каждый год он привозит ей набор, заботливо собранный консультантами магазина косметики для бестолковых покупателей вроде него, и большую коробку необоснованно дорогого печенья из «Глобуса Гурмэ» на Якиманке. Наверное, его можно было купить в Интернете, Саша не смотрел. Со стороны может показаться, что ему даже нравится толкаться среди себе подобных, пытаясь отыскать наиболее презентабельно выглядящую коробку.

— Вам с ленточкой? — спрашивает продавщица за прилавком. Саша смотрит, как она разделывает подарочную упаковку, как мясник — освежеванную тушу. На большом пальце правой руки — кусочек пластыря.

— А можно без?

Она взглядом даёт понять, гдé у неё подобные комментарии.

— Можно без, — говорит безразлично, чтобы не затрачивать сил на раздражение, — ленточка — специальное предложение. Сезон праздников.

— Тогда давайте с ленточкой, — подумав, говорит Саша. Он представляет лицо матери, когда она узнает, что ее подарок не обвязали положенной ленточкой. Перед ее глазами тотчас пронесутся сотни тысяч российских матерей, сыновья которых упаковали предназначенные родителям подарки должным образом.

Саша уже лезет в карман за бумажником, когда продавщица пододвигает к нему перевязанную коробку и просит оплатить ее на другой кассе. В последний день года кассе номер пять потребовалось выйти из строя.

Он стоит ещё в одной очереди, длинной настолько, что она кажется бесконечной, как китайская стена. У людей вокруг напряженные лица — стайер на последней стометровке. Через сорок минут, когда Саша сядет в поезд до Нижнего Новгорода, они будут дома, расставлять посуду, застегивать пуговицы на выглаженных рубашках и раздавать детям бенгальские огни.

Он прибывает на вокзал в семь тридцать. Кассир за стеклянной перегородкой сообщает, что последний поезд отходит в сорок минут восьмого. Таким же вежливым, бесстрастным голосом он мог бы объявлять номера в лотерее или рекламировать шторы в телемагазине.

Саша сверяется со маячащими на экране телефона цифрами.

— То есть через час?

— То есть через полторы минуты. Сорок минут восьмого. Платформа пять.

Пятнадцать секунд из оставшихся полутора минут он тратит на осознание того, что сорок минут восьмого значит семь сорок или, другими словами, без двадцати восемь. Ещё тридцать — на то, чтобы провести кредитной картой по пищащему аппарату, сунуть ее в карман джинсов и выцепить из рук кассира проездной билет. Спринт от кассы до перрона — ещё полминуты.

Билет Саши — в девятый вагон. Нумерация состава «Москва— Нижний Новгород» начинается с головы.

Он добегает до вагона под номером семь и смотрит, как поезд отправляется на север. Бежать дальше невозможно, прыгать на подножку — бессмысленно. У поезда «РЖД», следующего из Москвы в Нижний Новгород, нет подножек. Саша стоит на перроне с коробкой «Глобус Гурмэ» подмышкой и смотрит, как многодетная мать рассаживает своих детей по местам у окна. У него тоже было забронировано место у окна.

У него остается четыре часа и четыреста километров. Его «ауди» припаркован в Коньково. Он не успеет попасть к родителям до полуночи, даже если автомобили научатся летать по автомагистрали «Москва-Нижний Новгород».

Саша достаёт телефон из кармана и какое-то время стоит на холодеющем воздухе, наслаждаясь собственным невезением.

— Ну ты и еблан, — говорит Саша отражению в произвольно включившейся фронтальной камере. Герр Захер-Мазох остался бы им доволен. Отражение выжидательно смотрит и выглядит даже хуже, чем лицо, подписанное как Александр Витальевич Мельников в его школьном выпускном фотоальбоме.

Он убеждает вокзальную сеть в том, что он не робот, и зачем-то открывает расписание поездов. Оно абсолютно идентично тому, что высвечивается на табло в нескольких метрах от него. «РЖД» предлагают ему приобрести билет онлайн с выбором места. Это было бы гениальной идеей четыре, шесть, двадцать минут назад.

Мать всегда говорила Саше, что все его гениальные идеи созревают слишком поздно. Наверное, она была права.

Он на всякий случай проверяет расписание вылетов из Домодедово. Последний самолёт до Нижнего Новгорода — все места распроданы — покинул Москву три часа назад.

Саша обновляет экран четыре раза, дожидаясь обновлений. На перроне холодно, как в открытом космосе, и он поплотнее запахивает воротник пальто. Расписание не меняется, он ругает себя и диспетчеров, закрывает вкладку и на ходу пишет матери. Убедившись, что сообщение дошло до адресата, Саша останавливается с телефоном в руке. Он знает, что она будет звонить, пока он не возьмёт трубку и не выслушает тираду о беспечных сыновьях с дырявой головой и неуважении к семейным традициям. Назовёт его неблагодарным и будет приводить в пример брата, ростовских кузенов, Кирилла, Пашу и соседа Саши по университетскому общежитию. Последний раскладывал по комнате использованные носовые платки и стриг ногти на общем с Сашей диване, но всегда был исключительно вежлив, когда мать приезжала с проверкой и большим пластмассовым лотком селёдки под шубой.

Подумав, Саша включает авиарежим. От злости и открытой с утра бутылки хереса у него начинает болеть голова. Он позвонит матери сразу же после боя курантов. До двенадцати она может искать его по всем моргам Российской Федерации — если, конечно, захочет.

Саша выходит из здания вокзала дважды — забывает коробку печенья на скамейке платформы пять и вынужденно возвращается. Он чувствует себя достаточно трезвым, чтобы доехать домой на метро. Вагоны забиты теми же людьми, что организовали очередь в магазине — у них несвежие после рабочего дня рубашки и предалкогольное возбуждение на лицах. Его уход с работы после обеда оказался совершенно бессмысленным.

По дороге домой он останавливается в «Магните», чтобы занять оставшееся до до полуночи время и чем-то разбавить тишину в холодильнике. Парень на кассе поздравляет Сашу с наступающим, закончив пробивать товар.

— До скольких Вы сегодня работаете? — спрашивает Саша. Сэндвич в пластмассовой обёртке упорно не желает умещаться в карман его пальто. Кассир смотрит испуганно, как если бы Саша попросил его предъявить удостоверение личности.

— До…, — и удостоверения не надо, чтобы понять, что ему не больше двадцати, — до одиннадцати, молодой человек.

Это обращение разверзает и без того солидную разницу в возрасте между ними. Саша зажимает сэндвич подмышкой и наклоняет голову, пытаясь прочитать надпись на приклеенном за спиной кассира списке.

— Это плохо.

— На заправке…есть круглосуточный. Если Вам надо.

— Мне сигареты надо, — говорит Саша, — а Вас бы хоть отпустили пораньше. Все–таки праздник.

— Это не официальный выходной.

Саша вынужден с ним согласиться.

— Это не официальный выходной, — он дочитывает до конца списка, — «Мальборо» у Вас будет?

Парень лезет за прилавок, чтобы достать пачку. Саша смотрит на засаленный воротник его форменного поло и чувствует себя чуть менее отвратительно, чем минуту назад.

— Вам одну пачку?

Фортуна могла повернуться к нему и менее приятными местами.

— А «Кэмэл Блу» есть?

Кассир устало смотрит из–под переросшей челки.

— Сейчас посмотрю.

— Посмотрите, пожалуйста.

Судя по всему, его вежливость воспринимается окружающим миром как сарказм. Парень бросает спеленатые в целлофан сигареты на прилавок, недовольный взгляд — в сторону самого надоедливого покупателя дня.

— Одну пачку? — повторяет с гротескной приветливостью, как на провальном вступительном в ГИТИС. Саша, подумав, покупает целый блок.

— «Кэмэл Блу» в Москве редко купишь, — поясняет он, чтобы занять кассира, пока будет искать паспорт, — полгода уже не видел.

Кассиру решительно все равно и на это замечание, и на до нелепости отвратительное паспортное фото. Саша видит нечто вроде облегчения на его лице, когда за ним закрываются автоматические двери.

Он решает не открывать блок сигарет, пока не докурит старые. От одного вида потрепанной пачки во рту появляется привкус табачного дыма. Он приканчивает пачку, куря сигареты одну за одной и повесив пакет из «Магнита» на забор у собственного подъезда.

В квартире так же темно и пусто, как бывает всегда, когда он живет один. Саша закрывает входную дверь на два оборота и задумывается о том, чтобы завести собаку. Надо посмотреть в Интернете, какие породы готовы питаться покупными сэндвичами с ветчиной и ждать хозяина с работы по десять часов.

Он идёт на кухню, оставляя грязные следы по квартире, и делает себе чашку чая. Выпивает ее стоя, прикидывая, чем ему заняться. Пакетик «Эрл Грей» торчит у кромки, как отутюженный воротник, и влажно касается его носа.

За полгода, что он ныряет по вечерам в холодную постель и вдвое меньше платит по счетам за воду, Саша успел привыкнуть к одиночеству. Он никогда он него и не отвыкал. С тех пор, как он съехал от родителей почти пятнадцать лет назад, он с переменным успехом менял квартиры и боролся с мыслями о собственной ненужности.

Он наливает себе ещё одну чашку чая, относит ее на столик в гостиной и садится рядом с ноутбуком на коленях. Новостные заголовки сообщают о вспышке неизвестной болезни в одной из провинций Китая. Саша смахивает с брюк крошки и обдумывает, не называется ли эта болезнь разбитым сердцем.

Он закрывает стартовую страницу и перескакивает с вкладки на вкладку. Лента друзей сегодня особенна тошнотворна — парад уродливых домашних ужинов, пластмассовых стаканов для алкогольных оргий на улице и людей на неимоверно огромных каблуках. Саша проматывает ниже. Когда тебе настолько плохо, то хуже уже не будет.

Паша отмечает первый Новый год своей дочери — сложно поверить, что человек может родиться в две тысячи девятнадцатом и уже осознанно смотреть в камеру, улыбаясь в дурацком праздничном костюмчике. Какой-то мудак — Саша помнит его по старшей школе и решительно не помнит, как на него подписался — нашёл остроумным выложить тридцать первого декабря видео со своей тренировки. Саша смотрит на блестящие от пота кривые ноги, пока его не начинает мутить от ручной съемки. Кнопка «заблокировать» нажимается только со второго раза.

Женщины с его работы сговорились войти в новое десятилетие в одинаковых полосатых платьях из «Баона». Пиццерия на соседней улице обещает круглосуточную работу и бесплатную доставку до конца праздников. Саша останавливается, чтобы обдумать это заманчивое предложение.

Он полон решимости пролистать следующую публикацию, но залипающая клавиша на ноутбуке не дает ему этого сделать. Он застревает на фото с чьей—то вечеринки и вынужден несколько секунд лицезреть скопище упакованных в блестки и не слишком целые колготки тел. Композиция напоминает в лучшем случае слишком замысловатую картину эпохи маньеризма, в худшем — сводки из отдела по борьбе с подростковой преступностью. Саша не знает, зачем рассматривает чужие переполненные пепельницы и пустые бутылки, когда у него полная квартира своих.

Она стоит посередине и улыбается на камеру — слегка кривовато, как всегда.

Саша не знает, зачем он до сих пор на неё подписан и зачем сейчас лайкает маньеристское фото. Девяносто минут и две чашки джина спустя он все ещё сидит на ее странице, просматривая посты и изучая профиль каждого, кто оставляет под ними комментарии. Постов — больше пяти тысяч, комментариев — миллиарды. Он даже не сразу замечает флажок оповещений в верхней части страницы.

Он мог бы его и не замечать — сообщение от неё можно объяснить или количеством выпитого, или дурацкой шуткой.

«Кого я вижу».

Саша ищет одобрения и ловит свой взгляд в чёрном стекле экрана. С такого ракурса он выглядит расслабленным и почти привлекательным.

«Привет».

Просто и со вкусом. Она отвечает мгновенно.

«Не знала, что рок-звёзды сидят в Инстаграме в новогоднюю ночь. Как обычные люди».

Саша велит себе остановиться. Пик его селебрити как музыканта пришёлся на прошлый год, когда в баре на Китай-городе их с Кириллом узнали трое разношёрстных подростков. Подростки выглядели недоразвитыми и честно признались, что качали пиратские версии его песен из «ВКонтакте». Саша все равно расписался на протянутом ими чеке из «Бургер Кинга».

Сейчас он перепроверяет имя пользователя и на всякий случай отвечает.

«Я считаю, я довольно обычный».

Флиртовать по переписке у него по-прежнему выходит ужасно.

«Ты сегодня один?».

Звучит куда более многообещающе, чем есть на самом деле.

«Только я и моя рука».

Ей всегда нравилось его чувство юмора — если это вообще можно назвать чувством юмора. Дюжина смеющихся смайликов и незамедлительный ответ.

«Хочешь приехать? Нас осталось слишком мало для целого ящика «Хосе Куэрво».

Фотография в личных сообщениях достаточно смазанная и достаточно откровенная, чтобы быть настоящей. Он достаточно пьян, чтобы спросить адрес. Судя по всему, она тоже выпила немало — пишет тут же и не тратится на лишние слова.

Он забивает скопированный адрес в форму заказа «Ситимобила» и ждёт ответа. Он готов заплатить за машину класса «премиум», если она приедет быстрее, чем за двадцать минут.

Пока «Ситимобил» ищет водителя, готового отвезти его на Патриаршие с улицы генерала Антонова, Саша включает воду в ванной и обнаруживает отсутствие шампуня. Он трогает волосы — в очередной раз забыл, что на прошлой неделе состриг их все. На затылке отрастает похожая на газон щетина, которую достаточно будет ополоснуть под душем.

Ему с трудом удаётся не поскользнуться на мокром полу. Он слегка перебарщивает с одеколоном и заставляет водителя ждать. Саше нужно ещё пять минут, чтобы надеть свежую рубашку и отыскать в ящике упаковку презервативов. Саша не знает, чтó с ними делается после истечения срока годности. Он на всякий случай захватывает и блок «Кэмэла», оставленный в гостиной. Ему неудобно заходить к ней с пустыми руками.

Новогодняя Москва предсказуемо шумная, хотя дороги почти пустые. Требуется тридцать четыре минуты, прежде чем автомобиль класса «премиум» останавливается перед ожидаемо дорогим и безличным домом на углу Малой Бронной. Саша слишком долго прощается с водителем и слишком много оставляет ему на чай — это единственное, от чего он чувствует себя хоть немного спокойнее.

Он стоит на улице четыре минуты, прежде чем женщина в подметающей землю шубе выходит из дома и даёт ему шанс проникнуть в дверь, отгораживающий владения семьи Лихачёвых-Раппопорт от публичной собственности — не так элегантно, как хотелось бы, но вполне сносно, учитывая, что он последний раз лазил через заборы в старшей школе. На ступеньках крыльца конфетти из хлопушек смешались с истоптанной снежной кашей — блеск и нищета обитателей Садового Кольца. Дверь в ее квартиру не заперта, и Саша заходит внутрь, не разуваясь. Прихожая выглядит почти элегантно, учитывая, что ещё несколько часов назад она была полна богатых, знаменитых и очень пьяных прожигателей жизни. На полу лежит треснувшая серёжка, судя по фото, ещё несколько часов назад принадлежавшая ведущей идиотского телеграм-канала с фильтрами вместо мозгов. Саша поднимает сережку и кладёт на тумбочку у зеркала.

— Хэллоу, — говорит он в пустоту выключенного света над лестничным пролетом. На улице кто-то громко поёт российский гимн, промахиваясь мимо нот. Он сам всю жизнь путал слова в третьем куплете.

Саша зовет ее по имени, затем ещё раз, чувствуя себя полным идиотом. Порыв ветра с улицы захлопывает за ним дверь, и он остаётся стоять в полной темноте. Из–под двери в соседнюю комнату просачивается узкая полоска света, и он толкает ее, понятия не имея, куда она ведёт.

На кухне Александра стоит, склонившись над разделочной доской. Она постукивает ножом в такт доносящейся из колонок музыке. Саша чувствует облегчение от того, что играет Дрейк, а не свихнувшаяся на Рождестве Мэрайя Кэри.

Он молча останавливается на пороге. Она режет овощи крупно и неумело. Когда они жили вместе, у неё в холодильнике не водилось ничего, кроме обезжиренного молока, и он оставлял половину своей зарплаты в лапшичной на соседней улице.

— Ты меня на ужин пригласила? — Саша спрашивает первым, потому что никогда раньше так не делал. — Или это уже завтрак?

— О Господи, — Александра вздрагивает, нож царапает кухонную тумбу. Она поворачивается к нему лицом. На ней махровый халат, надетый поверх блестящего платья, и тонна косметики.

Если бы его спросили, он бы сказал, что она все ещё выглядит на двадцать четыре.

— В меня уже не лезет, — говорит Саша, — я съел, наверное, центнер шоколада «Мерси».

Она фыркает, не стараясь, чтобы это вышло красиво. Над ее верхней губой заживает лихорадка.

— У нас и еды-то почти не было, — говорит она, возвращаясь к ножу и миске, — только выпивка, выпивка, выпивка. Каждый считает своим долгом притащить по бутылке — вино это оранжевое, белое вино, черт знает ещё какое. Шампанское, ром, виски, — заправляет волосы за ухо и шмыгает носом, — ты ещё пьёшь «Виски джинджер»?

— Я сам смешаю. Из тебя получилась хорошая хозяйка.

— Холодильник там, — она кивает в сторону и вытирает нос о сгиб локтя, — только не рассчитывай на лёд. Весь лёд вылакали, кто бы мог подумать. И да— с Новым годом, Саша.

Ему всегда казалось, что его имя она произносит по-особенному, не так, как свое. Два слога, растянутые гласные — как провести языком по щеке. Он останавливается со стаканом в руке.

— С Новым годом. Прошлый был, в общем-то, довольно паршивый.

— Почему? — она спрашивает, хотя он уверен, ей наплевать на ответ. — Я думала, ты родственную душу встретил. Лучшего друга — ну, я про Кирилла. Господи, я его тысячу лет знаю, ну почему мне в голову не приходило вас познакомить?!

— Мы в восемнадцатом познакомились. И…ты всегда была моим лучшим другом.

— Нет, — говорит быстро, как будто у слов есть срок годности, — так ты будешь пить или нет? Смешай мне тоже. И пальто сними.

Саша вешает пальто на спинку одного из кухонных стульев и открывает холодильник. На дверце целая колония жутких магнитиков наподобие тех, что компании раздают на презентациях. Названия фирм ничего не говорят Саше — «Хьюман текнолоджис», «Уайт энд Кейс», «Индастриал Революшн».

В холодильнике у Александры холодно и пусто — как он и ожидал. Бутылка выдохшегося «Фентимэнс» стоит за двумя пакетами молока. Он знал, что это будет именно «Фэнтимэнс». Он приказывает себе даже не начинать думать.

Тем летом он купил свою первую машину. Серая «Вольво» была ровесницей его младшего брата и заводилась только с третьего раза, но это не имело никакого значения, когда он заезжал за ней после вечерних эфиров МТВ. Она швыряла своё леопардовое пальто на заднее сиденье и говорила про парней, которые хотели ее трахнуть. Она думала, что похожа на Эди Седжвик с бутылкой розового лимонада в руках. Лимонад проливался на дорогу, а Саша чувствовал себя полным ничтожеством и едва успевал смотреть за движением.

Они ездили смотреть старые фильмы в открытый кинотеатр в Парке Горького. Она сидела на самом краю сиденья, так близко, что он видел, как ее ноги при дуновении ветра покрываются гусиной кожей. Она пила содовую из стеклянной бутылки и постоянно отвлекалась на разложенный на коленях журнал. Статья в нем называлась «Как расставаться, не теряя собственного достоинства». Она была украшена стоковыми картинками и принадлежала перу одной из ее подруг.

Она проводила летние каникулы в доме своих родителей в Одинцовском районе. Он навещал ее каждые выходные — час туда, час обратно с Белорусского вокзала. В утренней электричке всегда было многолюдно, и он приезжал с разболевшейся от недосыпа и духоты головой и оттоптанными ногами. Она не встречала его на станции. В доме то и дело ночевали ее друзья, любители свежего воздуха и гидромассажных ванн с подогревом, установленных ее матерью в каждой из трех ванных комнат. Сценарий был один и тот же: в субботу — вечеринки с включенным на полную громкость хит-парадом МТВ и самодельными коктейлями, в воскресенье — сон до обеда и походы в аптеку за аспирином. Он смешивал коктейли — джин всегда перевешивал тоник «Фэнтименс», она пила и смеялась, когда кто-нибудь из гостей предсказуемо сваливался в открытый бассейн. После двух или трех «Маргарит» он застал ее целующейся с парнем, похожим на пилота гражданской авиации. Она сказала, что это шутка. Авиатор сказал, чтобы Саша проваливал. Саша уехал домой первым же поездом и непременно бы повесился, если бы не экзамен по микроэкономике на следующий день.

Съезжая с его квартиры, она оставила только не влезавшее в чемодан пальто и две бутылки газировки с вишневым вкусом. Он вынес пальто на свалку через две недели и пожалел об этом через три. Газировка простояла в холодильнике, пока не истек срок годности. Это было полной глупостью. Она бы все равно никогда не стала ее пить, потому что в газировке с вишневым вкусом на сто тридцать калорий больше, чем в диетической.

— На самом деле, мне больше не стоит, — говорит Саша, закрывая дверцу холодильника. Он только сейчас замечает, что магниты кто-то прилепил в таком порядке, чтобы первые буквы составляли матерное слово.

— Считаешь, ты уже достаточно выпил? — она поправляет узел на поясе махрового халата. — Брось, сегодня же Новый год.

— Достаточно, раз приехал.

Она точно не ожидала, что он ответит — чуть приподнимает брови, но это заметно только секунду.

— Блин, вот это было, — делает неопределенный жест, подбирая подходящее слово, — один-ноль в твою пользу.

— Мы тут не играем, — говорит Саша, — в игры.

Он думал, что она смотрит на него, но она всего лишь ищет зажигалку на тумбе у него за спиной.

Она говорит быстро и смущенно, пока он пытается зажечь ей сигарету — пытается безуспешно, потому что пачка лежала возле раковины и промокла насквозь.

— Представляешь, я сегодня потеряла контактную линзу. Просто выпала у меня из глаза где-то между Моховой и Садовым. Я даже ее поискать пыталась — одним глазом.

— Можешь надеть очки, мне без разницы, — Саша встряхивает зажигалкой «Зиппо». Александра морщится. Она ужасно близорукая, но об этом не знает никто, кроме Саши и ее родителей.

— Наверное, приклеилась к чьей-нибудь подошве. Там народу — ужас, и одни туристы.

— На Моховой их всегда много, — говорит Саша, — не ботинок — туристов.

— Только подумать — кто-то теперь отнесет мою линзу домой на своих ботинках. Я тут, а она где-нибудь в Красногорске.

— Или в Пекине. В смысле, в самолете в Пекин.

Она смеется его ужасной шутке, потому что ей это ничего не стоит. С регулярностью примерно раз в месяц она смеется перед фотокамерами, чтобы фотографии затем разлетелись по обложкам «Elle» и «Vogue». Старшеклассницы по всему миру купят журнал и неделями будут травить себя голодом, чтобы выглядеть так же.

— Я не думаю, что кто-то летает в новогоднюю ночь.

Саша бросает размокшую пачку обратно на тумбу и достает «Кэмэл» из кармана куртки.

— По крайней мере, в две тысячи десятом летали.

Ему тогда было двадцать четыре и он встречал новой десятилетие в старой пижаме и одиночестве. Кто-то из ее друзей решил, что будет чрезвычайно остроумно отметить Новый год на пляже, и она уехала с ним — через два часа после того, как купила билет, и за шесть часов до полуночи. Он заказал пиццу, смотрел в Интернете шоу Джулса Холланда и плакал, когда тот пригласил на сцену Kasabian. Саша тогда только купил новую гитару и еще не потерял надежду играть на ней где-нибудь, кроме собственной квартиры. Kasabian на экране зарабатывали миллионы и были всего на несколько лет старше его.

—Наверное, — она пожимает плечами, — десять лет назад было, с ума сойти.

Не помнит — или делает вид, что не помнит, как и всегда, когда дело заходит об Саше. Ее память всегда занята куда более полезными вещами — нужно позвонить в Шереметьево и узнать про потерявшийся по пути из Амальфи багаж, распланировать девичник для очередной бездарности с обложки «Татлера» и решить, что надеть на секретную вечеринку Александра Терехова, вход на которую заказан людям весом больше шестидесяти пяти килограммов. Судя по свисающему с ее плеч купальному халату, в Александре не больше пятидесяти.

Саша внезапно чувствует приступ жажды, примешивающийся к нарастающей головной боли. По ощущениям — как продираться через дюны в зимней куртке «Коламбия». Ничего не случится, если он просто попросит ее выключить батареи.

— У нас не работает центральное отопление.

Она смотрит на пачке сигарет в его руке, в глазах — безразличие ко всему, что не содержит никотина, системных ядов, мутагенных и канцерогенных веществ. Саша понимает, что не даёт ей прикурить уже четверть часа. Он открывает крышку, предсказуемо долго возится с фольгой и вытаскивает две сигареты. Сует в рот — обе, и щёлкает зажигалкой.

— Ты же понимаешь, что ты их обе сейчас облизал?

В ее голосе брезгливость уступает сарказму. Он вынимает одну и протягивает ей.

— Не думал, что тебе это будет противно. В смысле — раньше тебе нравилось.

Не самая удачная шутка на свете, но он говорил и более глупые вещи, чтобы заставить ее рассмеяться — так рассмеяться.

— Господи, Саша…

Когда она не старается выглядеть красивой, то становится почти похожа на ту фотографию, которая висит на стене его спальни. Уже пять лет он то и дело предпринимает попытки вынести ее на помойку. Последний раз — на прошлой неделе, и неудачный.

— Ты не так поняла.

Ему жарко и без тлеющей в руках сигареты — фебрильная температура. Он мог простыть вчера, когда сидел на подоконнике с «Заветами» Маргарет Этвуд.

Она смеется так сильно, что закашливается. Ее бронхи — кошмар флюорографа, он уверен. Он тушит зажатую между пальцев сигарету о край грязного стакана.

— Мне лестно, конечно, но я не считаю себя таким уж, — Саша задерживается на секунду, чтобы затянуться оставшейся сигаретой, — уморительным.

Александра перехватывает его взгляд. Она все ещё тяжело дышит. Пересохший язык застревает у него во рту. Он точно знает, что не мог простудиться.

Саша потом не сможет объяснить, кто первым покончил с расстоянием между ними. Он плохо понимает, что было после того, как она выдернула сигарету у него изо рта и прижалась к нему так, как будто от этого зависела ее жизнь.

Кажется, она что-то спрашивала. Знает ли он, каким она его считает.

Он сказал, что не знает. Судя по всему, не узнает никогда, потому что она не дала ему спросить.

У ее слюны вкус утреннего похмелья, слегка оттенённого цитрусовой жвачкой. В «Орбите» без сахара ноль калорий, сожалений тоже ноль.

Он представлял этот поцелуй слишком много раз, чтобы он оказался хоть немного похожим на его мокрые сны.

У нее липкие губы — блеск с ментолом, от которого не поправляются, и испорченное сигаретами дыхание.

К накрашенному рту всегда пристают волосы, и он заправляет прядь ей за ухо.

Она отнимает его руку от своего лица.

— Если мы переспим, завтра утром буду чувствовать себя ужасно.

Она так близко, что ближе уже не бывает. Ей даже не приходится подниматься на цыпочки, потому что босиком они одного роста.

— Ты по-любому будешь, правда?

Саша видит очертания контактных линз вокруг ее радужки, через правую — едва заметная на карих глазах тёмная полоса. Саша тянется поцеловать ее, пока она не исчезла. Александра закрывает глаза, и он промахивается.

— Только, пожалуйста, не смей воображать, что я все ещё тебя люблю.

Он должен был этого ожидать и, конечно, не ожидал. Она настолько же предсказуема, как землетрясение — 9 магнитуд по шкале Рихтера и неизгладимые впечатления.

Он ненавидит ее за то, что она всегда говорит, что думает. За то, что в прихожей ее туфли свалены вперемешку с «Хантерами» сорок второго размера. За то, что она ни на грамм не поправилась с тех пор, как ушла от него.

Саша делает шаг назад — берет тайм аут, чтобы разобраться в собственных мыслях. Зажмуривается, за закрытыми веками — калейдоскоп чёрного и синего, и говорить неправду куда проще.

— Я думал, мы расстались друзьями.

Она сглатывает. У неё в арсенале больше фокусов, чем у Гарри Гудини — как и он, она обожает трюки с исчезновением.

Когда они в четвёртый раз расстались навсегда, она ушла, прижимая туфли к груди — вылезла из окна их квартиры на первом этаже, пока Саша спал. Первым, что он увидел, когда встал тем утром, были распахнутые ставни. Он не остановился, пока не перебил кулаком все створки. Работавший в ближайшем травмпункте медбрат назвал его идиотом, пока накладывал шесть швов. Александра вернулась домой в тот же вечер и помогала ему менять повязки. Она купила в аптеке не ту мазь, потому что перепутала рецепт — шрамы видно до сих пор, если он крепко сожмёт пальцы правой руки.

Она стоит и смотрит на него, скрестив руки на груди, похожая на самую большую проблему в его жизни. Он никогда не умел решать собственные проблемы.

— Я не собираюсь быть твоим другом.

Она такая легкая, что, кажется, совсем ничего не весит, когда он усаживает ее на кухонную тумбу. Ему не нужно ничего сваливать на пол, как это делают в ее любимых американских фильмах. Кухня пустая, как космический войд, потому что она даже под дулом пистолета не станет готовить.

Ей щекотно, когда он дотрагивается до ее шеи. По крайней мере, он думает, что она вздрагивает от щекотки.

— Между нами больше ничего не будет, ты это понимаешь?

У неё охрипший от кашля голос. Он развязывает пояс ее махрового халата.

На радио Рой Орбисон разглагольствует о своём одиночестве. Саша любит рок-н-ролл, но сейчас он мечтает только о том, чтобы Орбисон заткнулся.

Полсекунды тишины достаточно, чтобы услышать ее дыхание. Он пропустил пуговицу, когда в спешке надевал рубашку, но заметил это только сейчас.

Она проводит рукой по его щеке, сжимает мочку уха, трогает затылок.

— Боже, ты теперь совсем лысый.

Похоже на поворот ключа зажигания.

— Думал, тебе нравятся короткие стрижки. Как у Канье Уэста.

Если бы он знал, что она станет гладить его по голове, то сбрил бы волосы ещё десять лет назад.

— Ты скорее Лекс Лютор.

Ее любимый фильм — экранизация комиксов DC. Из всех девушек, с которыми он встречался, она единственная никогда не притворялась, что любит Кубрика. Она даже не притворялась, что смотрела его.

— Иди сюда.

Она уверена, что «С широко закрытыми глазами» — это порно. Саша никогда не пробовал ее переубедить.

Она хмурится, как будто пряжка на его ремне — одна из задач тысячелетия. Саша готов оплатить счёт на миллион долларов вместо института Клэя, если она справится побыстрее.

Они одновременно вздрагивают по разным причинам. Ее ладонь — на его лбу.

— Обещай мне, что отпустишь волосы.

Она могла бы попросить его выйти из окна, и он бы все равно согласился.

На нем самые ужасные трусы из всего ассортимента магазина «ТВОЕ» — единственная оставшаяся чистая пара. Он не слишком любит заниматься стиркой, когда живет один.

Хэнк Уильямс на радио сменяется диктором с обезоруживающей картавостью.

Должно быть, она и не заметила.

— Саша.

Когда она наконец уберет руку, на ладони останется ожог, он почти уверен.

Диктор объявляет, что новый год достиг Бразилии. Саше требуется время, чтобы разобрать его слова.

Саша знает, что Рио-де-Жанейро значит «январская река».

Когда ныряешь, все вокруг как в замедленной съемке.

Он не может объяснить, почему она решает не торопиться.

— Я себя, — непроизвольная пауза, — сейчас пятнадцатилетним чувствую.

Не только в Бразилии в январе бывает сорок.

Александра хмыкает — выходит куда злее, чем положено. У нее настолько худые бёдра, что это похоже на преступление.

— Я вижу.

Чуть запрокидывает голову — воображает себе Монтекки и Капулетти. Он скорее думал о простынях, которые приходилось менять каждое утро.

— Ты…

Она всегда смеялась над тем, как плохо он формулирует мысли в обычной жизни. Она понятия не имела, что была этому причиной.

Он не знает, как сделать так, чтобы это не это прозвучало как забытый скетч «Уральских пельменей». Забывает, что она профессионально читает мысли — его мысли.

— Да, у меня стоит спираль.

Он бы заметил, как она закатывает глаза, даже за две тысячи световых лет отсюда. Между ними — два сантиметра.

Он все ещё помнит, как наполнял для нее грелку и под диктовку забивал в строчку поиска слово «эндометриоз». У него никогда не получалось представить ее беременной.

— До сих пор стоит.

Саша понятия не имеет, что делают спирали. Он воображает что-то вроде въевшейся в мышцы молекулы ДНК. Выглядит болезненно, но недостаточно неприятно для того, чтобы он прекратил чувствовать, как на нем вот-вот лопнет кожа.

Ее бёдра касаются его живота.

Он мысленно просчитывает, сколько секунд ему потребуется, чтобы найти в ее доме ванную — старается просчитать. Мысли одна за одной обрываются посередине.

— На тахту? — его собственный голос звучит как ангина с осложнениями. Он вряд ли успеет, но все равно спрашивает.

Она не могла найти менее подходящего момента, чтобы рассмеяться. Удар исподтишка — и ниже пояса.

— Как ты сказал?

Ей не хватило семи лет, чтобы запомнить, что в Нижнем Новгороде тахту никогда не называют «диваном» или, что ещё хуже, «софой». Она просто не видела разницы.

Ему было достаточно почувствовать, как ее мышцы напрягаются от смеха. Ее лицо — в нескольких сантиметрах и очень далеко, знакомое выражение невозможно разобрать, потому что он не может смотреть, он не видит больше ничего, закрывает глаза, но теперь нет ни калейдоскопа, ни синих кругов.

Технический нокаут — судя по ее виду, с дисквалификацией. Избегать ее взгляда на ее же кухне — глупее не придумаешь.

— Все окей.

У Александры все ещё весёлый голос. Он бы предпочёл не знать, чего в нем больше — злорадства или облегчения. Уголок ее рта продолжает ползти вверх, пока она слезает с кухонной тумбы и один за другим распахивает дверцы шкафчиков.

Это примерно пятнадцатый раз за сегодня, когда Саша выставил себя идиотом. Он начинает входить во вкус.

— Похоже на этот исландский вулкан, — говорит Саша.

Ей всегда нравились шутки вроде тех, после которых его мать переключила бы телеканал.

— Называется странно…Кажется, Эйяфьядлайёкюдль.

— Специально выучил? Я рада, что ты можешь над этим посмеяться.

Примерно так же мучительно, как пересказывать собственные сны.

— У тебя где-нибудь есть салфетка?

Она надевает туфли одну за другой. Он ощупывает карманы куртки.

— Только сухая. То есть, не салфетка, а платок. Бумажный.

— Нашла.

Она достаёт упаковку отрывных полотенец. Отматывает немного и протягивает ему.

— Там ещё полотенце… А платье придётся в химчистку. Как давно у тебя не было секса?

Мало что может сравниться с удовольствием от удара по болезненному самолюбию.

— Тебе не обязательно спрашивать это каждый раз, когда ты меня видишь.

— Я…

Он бы никогда раньше не подумал, что умеет ее перебивать.

— Я знаю, что у меня такое лицо, — говорит Саша. — Дело не в сексе, а в том, что я из провинции. Там у всех такие лица.

Он успевает натянуть брюки до того, как она ещё раз на него уставится.

— Была я в Новгороде, — говорит Александра.

Она ставит кофе на самый маленький огонь. Нить накаливания в одной из лампочек над плитой лопается со щелчком.

В комнате темно.

— Нормальные там люди. Обычные.

Она действительно была там — вместе с ним, когда он в очередной раз навещал родителей. Две недели морщилась, когда кто-то пытался с ней заговорить, и ни разу не улыбнулась, пока они не сели на поезд до Москвы.

— И ты тоже нормальный, когда захочешь.

Он моет руки над полной раковиной грязной посуды. Стряхивает воду и намыливает ещё раз. Пена смывается плохо.

— Значит, обычный?

По ощущениям — как бесконечно отматывать назад пленку. Все возвращаются на исходные позиции.

— Нет, блин, особенный.

Еще темнее.

Он смотрит, как она садится на диван и дергает заусенец на указательном пальце. Ее руки всегда изодраны до крови, когда она нервничает.

Он смотрит на неё, она — на собственные пальцы.

Он бы хотел научиться говорить первым.

Он бы хотел, чтобы первой заговорила она. Рассказала ему, почему написала первой и куда с таблички «А. Лихачёва и А. Раппопорт» у входа делась вторая фамилия. Призналась бы, что никто не пришёл, хотя сегодня тридцать первое декабря и она купила тридцать четыре бутылки виски. Сказала бы, что встретила новое десятилетие перед телевизором с постепенно пустеющей коробкой «Рафаэлло», а от бесконечных разговоров по телефону у неё болит голова. Ещё лучше — сказала бы, что никто не звонит, потому что им наплевать.

Ему — нет.

Она молча сует окровавленный палец в рот. У неё обиженный вид и опухшее лицо человека, не спавшего два дня. Саше щекотно от мысли, что она хмурится из–за него.

Мужчина по фамилии Раппопорт любить охотиться. Он оставил в прихожей забрызганные походной грязью ботинки и разрешение на охоту — на кофейном столике. Сейчас на разрешении лежат ее ноги, скрещенные в лодыжках. Она не стала менять фамилию.

Лихачёва. Александра Лихачёва.

Похоже на жужжание газонной косилки.

У ее родителей был садовник. Он стриг газон перед загородным домом, пока она читала, раскинувшись на тахте, которую нужно называть диваном. Саша обычно приезжал в четыре, когда она отставляла чашку с недопитым чаем на кофейный столик и задергивала шторы. Они занимались сексом на тахте, на ковре и на журнальном столике тоже. Ковер оставлял ожоги на коленях, у недопитого чая был привкус мяты и лака для ногтей, а садовая косилка выла на поворотах.

Это реальная жизнь или его фантазия?

Ему почти не кажется глупым мысль сесть у ее ног и разрешения на охоту — пусть не стесняется пристрелить его в любое удобное время. Каблуки ее туфель похожи на оптические прицелы. Природой задумано, что кто-то из них двоих должен охотиться — выслеживать и травить добычу. Из распахнутой форточки пахнет бензином, голый пол неприятно холодит приложившуюся о него поясницу.

Саша никогда не был особенно элегантен. Она всегда находила это забавным.

— Что ты делаешь?

Со словами у него тоже проблемы, особенно в четыре часа ночи у неё дома. Она наклоняет голову и запускает руку в волосы.

Бензиновый дым вспыхивает в гостиной.

Она открывает рот, но ничего не произносит.

Его рука — между ее бёдер.

Сиквел, который не нужно было снимать.

Собственная слюна холодит кончики пальцев. На левой руке у него мозоли от струн.

— Ты не хочешь?

Он сам отвечает на свой вопрос в следующую секунду.

— Зря одевалась, — говорит она.

Его не затрудняет снять с неё белье во второй раз.

На радио — сводки первого дня нового года и сладкий голос Бон Джови.

Сестра отца подарила Саше их альбом двадцать лет назад.

Альбом не понравился Саше. Он назывался Slippery When Wet.

Александра хватает его за запястье. Мышцы напряжены так, что хуже не бывает.

Как прищемить пальцы в метро.

В Лондоне постоянный проездной носит акватическое название «Устрица». Саша зачем-то купил его, хотя тогда приехал всего на неделю. За поездку по второй зоне вне часа пик с него списывали полтора фунта.

— Какая… зона?

Голос ниже обычного, но он все равно знает, что ей весело.

Значит, он только что сказал это вслух.

— Неясности. Зона неясности.

— А, — чуть больше, чем просто выдох, и опущенные веки. — Я забывать начала, что ты сам с собой разговариваешь.

— По крайней мере, вышел из френдзоны.

Ей не смешно, если судить по лицу. На лбу складка, которую он не замечал раньше.

— Господи.

Звучит по крайней мере богохульно, в лучшем случае — непристойно. Он воспринимает красные пятна у неё на щеках как поощрение.

Она сжимает губы поплотнее, чтобы он не слишком себе льстил.

Он спускается ниже, когда на диванной подушке вспыхивает экран ее телефона. Она сдавливает кнопку отбоя быстрее, чем он успевает прочесть номер. У неё быстрая реакция и ускоряющееся дыхание. Вымазанные тушью ресницы отбрасывают тень на щёки.

— Ещё один.

Открывает глаза, чтобы отвести с лица прядь волос. Из–за огромных зрачков они кажутся ещё темнее.

— Пожалуйста.

Он давно не слышал, чтобы она была такой вежливой. В следующую секунду ее рука вцепляется ему в шею — довольно отрезвляюще.

— Я понял, — дипломатично говорит Саша.

За все эти годы ничего особенно не поменялось. Та же последовательность, та же скорость — разучиться невозможно, как водить машину или подбирать аккорды к песням The Strokes.

Легкий тремор, начинающийся с кончиков пальцев.

Она произносит что-то на выдохе и задевает Сашу коленкой.

— Эй.

Отводит ее ногу чуть в сторону свободной рукой. Она все равно вздрагивает через равные промежутки времени.

— Забыла, — говорит с трудом, как будто хочет пить, — про твоё чувство ритма.

— Профессиональная деформация, — говорит Саша.

На улице несколько человек с сильным ростовским акцентом упражняются в остроумии. У них одинаково мерзкие голоса, но мерзкие у каждого по-своему. Саше даже хочется, чтобы кто-нибудь из этих мудаков зашёл и увидел их вдвоём. Он не закрывал за собой дверь.

— Са-ша.

Ее голос кажется злым, как будто он делает ей больно. Ей не может быть больно, но ему нравится так думать. На впадинах ее скул — слабый электрический отблеск. Таких скул у неё и в помине не было, когда он мог видеть ее каждый день.

Ещё раз зовёт его имени.

Саша торопливо проводит большим пальцем по ее коже. Пульс под ней почти совпадает с шумом фейерверков где-то в Пресненском районе.

Такие фейерверки тянут на тонну тринитротолуола.

Она выглядит разъяренной и счастливой. Лоб покрывается испариной, как у пришедшего первым велосипедиста.

Саша успевает увернуться до того, как она снова заденет его ногой.

Она откидывает голову на спинку дивана. Уголки ее губ вздрагивают.

Тур-де-Франс по Садовому Кольцу.

Он смотрит, не отрываясь, почти полминуты. Он бы не возражал, если их можно было растянуть на полчаса. Судя по всему, она — тоже.

— Только ничего не говори, — она мотает головой, не отрываясь от дивана, — заткнись, окей?

Саша соглашается.

— Окей.

Ему все равно нечего сказать. Он обводит по контуру небольшое розовое пятно у неё на бедре. Пальцы оставляют мокрый след на коже.

Александра шумно выдыхает, как будто это был последний глоток воздуха в атмосфере.

Он успевает оставить поцелуй у неё на лодыжке.

— Твою мать.

Ему даже не хочется выдумывать остроумных ответов. Он садится на диван рядом с ней, расправляет мятую рубашку. Она разрешает ему положить голову себе на плечо.

В оконном стекле — две полные луны.

От пиротехнических взрывов в комнате совсем светло.

Саша сгибает и разгибает один за другим онемевшие пальцы — небольшая цена за такое выражение у неё на лице.

Она засыпает первой, приоткрыв рот. Ему кажется, она все ещё улыбается. Саша усаживается ровнее, чтобы не мешать, и поправляет ее юбку. Александра могла бы покупать одежду в детских отделах, если бы ее не заваливали бесплатными тряпками. Саша думает, сколько ужинов она пропустила, чтобы так выглядеть.

Он мог бы отнести ее в кровать, но она всегда просыпалась от его прикосновений. Он предпочитает остаться рядом с ней и смотреть, как вспыхивает гирлянда на каминной полке.

Наряженная посреди комнаты елка пожелтела и почти осыпалась.

Улица наполняется цветной фольгой и запахом бензина.

Московское утро медленно вступает в двадцатый год третьего тысячелетия под кашель водопроводных труб.

Александра спит, пока ABBA на радио с помощью частотных модуляций предсказывают следующую декаду. Саша поднимается, чтобы убавить громкость и накрыть ее голые ноги своей курткой.

Она даёт ему уложить себя на подушки. Во сне она не выглядит невозможной.

С оставленной на кухне разделочной доски стекает томатный сок.

Саша кладёт забытый ей нож в раковину, стараясь не шуметь.

Выключатель на кухне слева от двери, потому что хозяин квартиры — левша.

Должно быть, ему неудобно охотиться с винтовкой для людей с доминантным левым полушарием.

Обручальное кольцо он носит как и все нормальные люди. Саша сам видел фото со свадьбы на обложке одного из журналов, которые нормальные люди читают только в парикмахерских.

Наверное, ради этой публикации они и поженились.

На ней была огромная шляпа и розовые брюки. Белые бы смотрелись предсказуемо и непременно бы ее полнили.

Саша видел эту фотографию только один раз.

Он вспоминает, что так и не сделал себе «Виски джинджер».

Можно выпить еще пару стаканов до того, как его начнёт рвать.

Он облизывает губы. У сухой кожи вкус соли и мандаринового сока.

Он так плохо ориентируется во времени и пространстве, что не может найти, куда поставил бутылку. Без разрешения открывать один за другим ее кухонные шкафчики кажется бессмысленным.

Саша натыкается на мусорную корзину, спрятанную в одной из тумб. Ее плотно набитый силуэт украшает пустая упаковка от гигиенических прокладок и пара штрихов жирного соуса.

Он ставит корзину на место и, пройдя два шага, прислоняется к дверному косяку.

Александра хрипло дышит во сне. Звучит неприятно, но не настолько, чтобы ему захотелось ее разбудить. Она никогда не могла высидеть больше двух часов, не закурив сигарету.

Экран ее телефона снова загорается. Он заткнут между сиденьем и спинкой так, что диван кажется светящимся изнутри.

Саша достает телефон и читает имя на экране. Оно предсказуемо незнакомо и он смотрит на него так долго, пока буквы не теряют всякий смысл и не начинают казаться ему полной ерундой.

Он нажимает на отбой в тот самый момент, когда абонент сбрасывает.

Цифры на верхней кромке экрана сообщают, что Саша уже пять с половиной часов живет в наступившем году.

Его отражение в темном окне такое же, как и в прошлом. Он побрился вчера, но у него очень медленно отрастает щетина.

Ему кажется, что за домами, где-то над московским зоопарком начинает светать.

Саша бы хотел, чтобы так выглядел последний рассвет в его жизни.

По холодному небу центра Москвы пролетает самолёт — Александра была неправа. Саша смотрит на расцвеченное красными и зелёными огнями днище.

Если он вздумает упасть, никто не выживет. Авиакатастрофам все равно, в какой из трёхсот шестидесяти пяти дней происходить.

Саша закрывает окно, чтобы осколки от фюзеляжа не залетели в комнату.

Он не может повернуть оконную ручку, потому что правая рука отказывается слушаться. Она превратилась в прозрачное желе, которое медленно тает без холодильника.

Саша старается перехватить ее левой рукой, но натыкается только на пустой рукав измятой рубашки.

Растекшееся желе растекается по полу, как проткнутый вилкой желток.

Кости в теле осыпаются, как иголки с дерева.

Алекс смотрит на себя со стороны и никого не видит.

Он будет лежать под сточной решеткой на улице генерала Антонова.

У могильщика громкий голос и лицо Дмитрия Быкова.

Похороны проводят скромные, но со вкусом.

К Саше приходят только самые близкие.

Он и сам не знал, что у него двое детей.

Они близнецы, и оба носят фамилию Раппопорт.

Кто-то распорядился, чтобы на месте его квартиры организовали музей.

Свой синий дождевик он завещал науке.

Каждый из студентов будет приходить и отщипывать от него по кусочку.

На долгую память.

Он навещает себя сам и читает надпись на памятнике.

На нем фото с его водительского удостоверения.

Саша родился в три тысячи восьмом и умер в две тысячи двадцатом.

Мать близнецов — кассир из киоска со свежевыжатыми соками с его старой работы.

Он не помнит, чтобы они были так близко знакомы.

Александра Лихачёва, беседующая со священником, великолепна в чёрном пальто.

Его надгробие довольно скоро закатают в асфальт в угоду джентрификации и расширению московского метрополитена.

Приятно знать, что твои кости дадут импульс контактный рельсам.

Он не думал, что быть мертвым так просто, тем более что под землю провели интернет.

Она звонит ему по видеосвязи, но не торопится встречаться лицом к лицу.

Они говорят про их старую квартирную хозяйку по имени Ираида Михайловна и выход Украины из СНГ.

После смерти у него неожиданно начались проблемы с эрекцией.

Подростки бросают в стоковую решетку осколки от бутылок с газировкой.

Красные и зелёные стёкла похожи на искры салюта.

Канализационные крысы сначала обгладывают его ботинки, а потом принимаются за все остальное.

Уже темно, когда Саша наконец просыпается — он долго не может разобрать, где и отчего. Ему приятно осознавать, что крысы ненастоящие. На диване рядом с ним — чуть мятая коробка с логотипом «Глобус Гурмэ». Прошлой зимой он по ошибке купил одну лишнюю. Она пылилась в серванте до июля, пока у печенья не вышел срок годности.

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки