Написать текст
Сламп

Плохой Горький

The Slump 🔥
+1

Большинству Горький известен как главный писатель Советского Союза и бичеватель пороков дореволюционного мещанства. Хотя тут стоит отметить, что пороки он бичевал в основном до своей десятилетней (1921–1932 гг.) эмиграции, а после нее, сидя в особняке, до революции принадлежавшем меценату Рябушинскому и «подаренном» Пешкову товарищем Сталиным, писал работы о благородном труде зэков на Беломорканале и пьесы с одинаковыми названиями («[Имя героя] и другие»), но больше — публицистику и речи для съездов Союза писателей. Речи основополагающие: о языке, о социалистическом реализме, речи под заголовком «Наша литература — влиятельнейшая литература в мире». Итак, после десятилетнего пребывания за границей, по приезде в 1932 году в Москву он внезапно становится главным идеологом и ориентиром для всех советских писателей. Молодые авторы просят у него совета и защиты, а публика требует реакции на события современности и заветов, как жить дальше (хотя сам он, кажется, не слишком этому рад: «Условиями, в создании которых я не считаю себя виновным, на меня возложена роль мешка, в который суют и ссыпают свои устные и письменные жалобы люди, обиженные или встревоженные некоторыми постыдными явлениями литературной жизни»). Вот только при внимательном рассмотрении оказывается, что на роль глашатая соцреализма выбрали кого-то неподходящего.

Рассмотрим Пешкова как публициста сквозь призму его языковой личности.

Начнем с того, что и до, и после своего становления в качестве главного писателя СССР Горький занимался публицистикой. И в ранний, и в поздний периоды своего творчества он любил приправлять свою речь довольно странными, в основном телесными, метафорами и нарочито простецкими оборотами, хотя в последние годы явно произошло какое-то обострение. Например, в 1935 году с трибуны второго пленума Правления Союза советских писателей М. Г. говорит: «А ведь у нас есть чрезвычайно много всяких таких штук, которые должны быть осмеяны, с которыми нужно бороться». Широко сказал, всеохватно. В той же речи Горький заявил: «У нас какие-то нелады с действительностью». Возможно, он ориентировался на аудиторию Союза писателей СССР, куда усиленно привлекали выходцев из пролетарской среды, и старался быть понятным им. Однако как в таком случае воспринимать его многочисленные высказывания о необходимости беречь чистоту языка («Я говорю о необходимости технически грамотного отношения к работе, о необходимости бороться против засорения языка мусором уродливо придуманных слов, о необходимости учиться точности и ясности словесных изображений»)? Человек, радеющий за грамотное и уместное употребление слов, позволял себе изречения вроде: «…в классовом обществе любить “вообще человека” — невозможно, ибо это привело бы к “непротивлению злу” и — далее — ко всемирной вшивости…». Или прекрасное: «…некоторые традиции есть не что иное, как мозоли мозга…».

Любопытны его рассуждения о заимствованиях: «Вполне естественно заменить слово “правило» более кратким английским — «руль». Все языки стремятся к точности, а точность требует краткости, сжатости». При этом заимствования из других пластов русского языка (диалектизмы, жаргонизмы, неологизмы) вызывают у Пешкова бурю негодования: «Вот <…> читаю такие же дикие словечки: “дюзнул», «скобыской», «кильчак тебе промежду ягодиц», «саймон напрочь под корешок отляшил», «ты от меня не усикнешь», «как нинабудь» <…> Что за ерунда!”. Так же, к слову, в свое время современники плевались от слов «невесомость”, «бездарь» и проч.

Говоря о языковых штудиях Горького, нельзя не привести образец его этимологического толкования слова «рококо», которому мог бы позавидовать даже Задорнов: «Не помню где, когда-то в юности, я прочитал такое объяснение слова «рококо», которым наименован стиль внутреннего убранства жилищ: группа французских дворян, приглашенная буржуазией какого-то города на праздник, была поражена затейливостью и великолепием украшений мэрии — городской думы; среди этих украшений особенно выделялся галльский петух, сделанный из цветов. Один из вельмож, может быть, заика или же просто глупец, вскричал: «Ро-ро-ро», а спутники его подхватили: «Ко-ко-ко». И этого было достаточно, чтобы «отцы города» приняли бессмысленное слово как наименование стиля украшений. Так как это — глупо, то можно думать: это — верно». Последняя фраза и вовсе достойна стать девизом.

Впрочем, Горький сам не брезговал новообразованиями и каламбурами. К примеру, он предложил термин «кочка зрения» в противовес устоявшемуся выражению «точка зрения»: «Узок, узок кругозор товарищей литераторов, и причина этой узости — кочка зрения». Кочка зрения — это просто необоснованная точка зрения: «Есть кочка зрения и точка зрения. Это надобно различать. Известно, что кочки — особенность болота и что они остаются на месте осушаемых болот. С высоты кочки не много увидишь. Точка зрения — нечто иное: она образуется в результате наблюдения, сравнения, изучения литератором разнообразных явлений жизни».

Помимо каламбуров, Горький также злоупотреблял метафорами, которые под пером основоположника соцреализма и впрямь вырастали во что-то гипертрофированно реалистичное. К примеру:

«Тем не менее, палку перегибать нельзя — она может дать по лбу»

«История — единственное зеркало, которое несколько помогает человеку видеть самого себя издали, с того места, где у него когда-то болтался видимый и ощутимый хвост и где теперь — вероятно, в затылочной части черепа — невидимо существует тоже некий хвостик, взращённый усилиями церкви и отечества, то есть класса»

«Классовый признак не следует наклеивать человеку извне, на лицо, как это делается у нас; классовый признак не бородавка, это нечто очень внутреннее, нервно-мозговое, биологическое»

«Вот, например, Галатея, — к чему она? Что может сказать эта нимфа человеку, который живёт на берегах реки Которосли, в которой замечательно крупные окуни, а нимфы — не водятся?»

«Вообще хирургия не может служить методом воспитания. Попытки хирургического лечения горбатых подтвердили истину старинной пословицы: «Горбатого — одна могила исправит», но в смысле идеологическом и горбатого можно выпрямить, это — дело воспитания»

Пролетарии в зале, вероятно, ликовали.

«Есть что-то комическое в боязни учёбы у классиков, как будто опасаются, что классик схватит ученика за ногу и утащит его в могилу к себе» — тут уже монархист Гоголь аплодировал бы стоя, неожиданно обнаружив в человеке, который был столь идеологически ему противоположен, достойного наследника своих литературных традиций.

Когда Пешков пытается анализировать произведения других писателей, он старается быть дружелюбным: еще бы, положение главного писателя самой прогрессивной державы мира обязывает. Как можно заметить, идея воспитания нового человека и вместе с ним нового писателя прочно владела умом Горького. Поэтому он, говоря с позиций патриарха, ободряет молодежь и доказывает писателям старшего поколения, что «их породила сама жизнь, наши современные условия. Они не выкидыши, они вовремя рожденные ребята». Вероятно, этому образу доброго дедушки соцреализма были призваны поспособствовать и многочисленные уменьшительные словечки, которыми Горький устилал свои речи: «Нравы у нас — мягко говоря — плохие. Плоховатость их объясняется прежде всего тем, что всё еще не изжиты настроения групповые, что литераторы делятся на «наших» и «не наших», а это создает людей, которые, сообразно дрянненьким выгодам своим, служат и «нашим» и «вашим». Группочки создаются не по признакам «партийности» — «внепартийности», не по силе необходимости «творческих» разноречий, а из неприкрытого стремления честолюбцев играть роль «вождей»», «Создаются группочки взаимно симпатичных, порочат группочку антипатичных, им, последним, отвечает тем же и «Литературная газета», и называется этот неприличный кавардак «литературной жизнью»» и т. п. Однако, несмотря на всю «ласкательность», он все так же неизбежно скатывается в грубый реализм: «Неужели скелетишко мой выварят и косточки мои будут разобраны почитателями таланта моего “на память”?»

К этим же проявлениям реализма можно отнести и грубоватый юмор Пешкова, например: «Напомню, что для огромного большинства девушек состояние в чине таковых — непрочно и кратковременно», «”А у меня идеология в крови и волосах” — о составе крови этого писателя мне, разумеется, ничего не известно, но волос на голове его, мне помнится, не очень много, а судя по приведённым его словам — совсем нет волос». Вновь изобилие медицинских подробностей. Последний пример, к слову, отлично иллюстрирует критический метод Горького, а именно — придирки к словам и переход на личности. Этот метод процветал, более того, был основным в русской критике XVIII века, когда лучшим аргументом был пословный анализ статей оппонентов с учетом всех стилистических неточностей, а кульминацией становилось обвинение литературного соперника в пьянстве и прочих пороках (к примеру, Сумароков в критических статьях именовал Ломоносова «рыжим пропойцей» — еще один писатель, чьи традиции неожиданно продолжает Пешков). До такого Горький не опускался, но все же не мог удержаться от шпилек в адрес не только других участников «литературного кавардака», но и в адрес публичных персон, упоминая, например, о Черчилле следующим образом: «Уинстон Черчилль, он, конечно, уже не человек, а что-то неизмеримо худшее…». Хотя доставалось не только медийным персонам, а всему народу в целом: «Вы возьмите русского человека. Вялое, дряблое нутро.» Или: «…всякий современный человек нуждается в подрисовке не меньше любой старой кокетки.» Не обошлось и без излюбленных буревестником революции биологических метафор: «В этом смысле оно [миросозерцание] свойственно даже таракану, что и подтверждается тем, что большинство из нас обладает именно тараканьим миросозерцанием, т. е. сидит всю жизнь в теплом месте, шевелит усами, ест хлеб и распложает таракашков». На этом фоне меркнет даже «будничное кваканье маленьких мещан».

«Люди очень сложны, и, к сожалению, многие уверены, что это украшает их» — что ж, эти слова Горького к нему самому применить точно нельзя. Он всеми силами держался образа «простого мужика»: фальшиво-биографическая трилогия тому доказательство. Пожалуй, он отлично бы вписался в современный политический дискурс: уверена, что он оценил бы метафорическую мощь, например, выражения «мочить в сортире». Нельзя сказать, что Горький не знал о своих недостатках, он и сам писал: ««Эти недостатки, разумеется, есть и у меня, но — не моя вина, что критики и литературоведы не отмечают их, а лично у меня для самокритики не хватает времени, да и опоздал я серьёзно заняться самокритикой». Однако эти слова похоже скорее на кокетство, чем на серьезное признание собственной стилистической неполноценности.

Катерина Мельникова

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
+1

Автор

The Slump
The Slump
Подписаться