Inter esse. Отрывок номер один.

Vitalii Hetman
13:14, 17 октября 2021
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию


Image

Первая часть из серии эссе вдохновленных главным образом творчеством Серена Киркегора.


Если бы я верил, Он бы вернул мне сына, если бы я пал на колени пред ликом Его, я бы получил Исаака и даже больше, я бы получил сына и Отца, я бы не потерял сына. Если бы я верил, Он бы одарил меня ребром моим, нежнейшей Сарой — любимой женой и матерью, если бы я верил, Он бы вернул её и даже больше. В руках моих сердца Исаака и Сары, я вижу путь к истине, но почему они хрипят? Первый прохрипел Исаак, я думал Он ответит, но нет, Он молчал и я дал прозвучать Саре, Он смотрел. По-настоящему страшно быть, быть всегда неправым. Что за закон пред которым всегда виновен, хватит ли мне мелодии влажного чавканья мясных волокон, чтобы доказать обратное? Он вернет их, Он вернет их позже. Я продолжу и прислушаюсь, песня так мелодична когда сопровождает вспарывание пелены иллюзорного пред одинокими очами жаждущего истины. Отныне она станет гимном моего отчаяния поверить в Него, в возможность совершить повторение — возвращающее и дарующее. Но кто же будет моим музыкантом сегодня? Кого я должен увидеть пеленой сейчас, чтобы потом с неловким звуком натянуть на стену и узнать, где зарыт клад, Верховного над всем, разбоем. Мне страшно, но я уверен: возвращение — мой дом, мой уютно обставленный дом, в котором никогда не заканчивается ремонт. Я спрячусь в нем, чтобы не попасть под болючий град обыденности, который станет лишь мирным постукиванием по крыше, если я останусь дома. Трепет вхождения на мнимо твердый, ведомый выбором, путь, ведущий во мрак Эреба, где от влажности фунгус прорастет за ушами. Сном покажется былое людское, жабры и грибы прорастут на мыслящем грунте, сном покажется и мир сухой, теплый — откуда вышел, теперь же путь слизкий, холодный. Отважнейшие, бессердечнейшие праведники пройдут по нему, не пошевелив глазным яблоком, они ведомые Его запахом, Его феромонами напоминающими запах жёлтой речной лилии с берегов Днепра. Другие же проходят под игом чудовищных тварей со школьными, робкими сверлами, готовыми проделать в тебе кучу дырочек, сквозь которые ты весь и вытечешь, увлажняя и без того зловонную дорожку. Однако, настоящий террор прячется в отсутствии звука, отсутствии какой-либо сущности, к которой ты мог бы обратиться, абсолютная тишина превращается в единственную причину невроза подозрительности. Немота движения скроет хруст ломающихся костей, не даст узнать, сколько душ размазываются по подошве. Скользит и ладно. Совсем не узнать во что вступил, если само понятие убийства станет отголоском незначительного прошедшего. Это хождение лишено чувств, их проявленность исключает само пребывание в пути и поэтому трудно понять из чего состоит пахучее благо, которым умощена прекрасная дорожка посреди ничто. Светлейший день, темнейшая ночь, подставь что нравится, разницы нет.

Вера, чарующая, вечно юная девушка, я буду твоим псом, приносящим дохлых лесных зверей к твоей постели, в надежде облизать твои румяные щеки, понюхать, чего ты ела на обед. Дай лишь запрыгнуть на кровать, «Фу», «Дай лапу!», «Мертвый!», любая команда, любой каприз. Сколько ещё я должен притащить грязных тушек Исааков, чтобы ты прильнула ко мне? До скрежета зубов люблю тебя, почему ты, ревнивица, не отдаешь мне сына? Я что-то сделал не так, я должен попытаться снова. Вы, оторванные от грудей потенции, разве можете не лихорадить, летя в долгом шершавом туннеле выбора, спрячьте ваши гениталии, вы плачете по вырванным волосам на его пороге, метаетесь от одного сортира к другому, пока потребность в тайном не решит закрыть вас в одной из клеток для примордиальных зверей. Стать перед выбором означает не знать того, что выбираешь, означает быть вынужденым пожалеть, ощутить что-то мертвое под своей кроватью, обдумывая то, как прошел день. Все это время я спал и видел сон, я укрывался любимым одеяльцем и, ощутив жар, скинул его с себя, очутившись на краю кровати, я видел страшный сон, отпал от грудей и провалился в эмбриональное ничто. Падая, я слышал крик родителей, но эта створка закрылась быстрее, чем я успел ответить. Я очутился во влаге Его чрева, пуповина с болью проросла в моем животе, я ощутил боль смерти, не умирая, радость жизни, не живя. Я стал несубъектным эмбрионом, которому не суждено родиться, его рождение присутствует как потенция, которой не суждено сбыться, стремление без реализации, пробуждение ото сна, найденное в кармане у Бога. Рождение, как данность, было решительно отменено в пользу состояния предрождения: не ребенок и не какая-либо другая тварь, я не опознаваемая клетка похожая на кляксу, в которой варится бульйон из небрежно смешанных жизни и смерти. Я — Егоный эмбрион, ступивший на один из узких путей и все–таки дошедший под парусом судна, ведомого Эолом.

Image

Эмбриональное ничто — это бытие шестеренкой высшего из механизмов, пребывание во мраке божественного рока, питание соками необходимости. Наличие обрубков вместо рук делает невозможным взять себя/другого как объект, отчаянная беспомощность в восприятии себя и окружающего мира. Могу ли я родиться? Есть ли это Эдем, из которого можно выпасть, мог бы я покончить с собой, чтобы не стать чем-то? Я стал глубже, чем животное, постоянным, фиксированным, принимая божью благодать, а не находясь в отношении к ней. Огромная привилегия быть живым ничем в нашем возрасте, когда большинство уже прозевало возможность быть хотя бы лилией, хотя бы птицей, хотя бы, ступившем на узкую дорожку, безумцем, бездумно летящим в теплые края, не зная дороги, но идя по пути. Эмбриональное ничто — это постоянная опасность погибнуть, родившись, и ужас от высокой вероятности выжить. Отказ от дихотомии здешнего и тамошнего: я либо лежу на водной глади лицом вверх, ощущая выпуклыми ягодицами наличие чего-то глубинного, либо уже нахожусь в этом глубинном. Можно ли, приближаясь ко дну, все больше сдавливаясь толщей воды, дойти до точки, где давление будет настолько высоким, что продавит время, пространство и уничтожит любой намек на изменение. Едва окрепшими ножками толкаю стенки тварного, в надежде услышать руку с другой стороны, которая продавит слой плоти и успокоит, даст знать, что это не солипсический ужас, есть хотя бы Ты, чье касание есть единственное неоспоримое. Это ли то, на что я могу рассчитывать, находясь в мире: опосредованные хрупкие касания, которые ничего не обещают, навевая тоску по, никогда человеком не испытанном, единстве с Богом? Поймет ли меня Он, поднося руку к месту выпуклости сорок второго размера, ощутит ли тот крик о помощи, сопровождающий телесные страдания. Эпилептические движения ногами, вызванные неумолимой болью, движением за пределы допустимого для конкретного человека, это ключ к тому, чтобы среди беспамятства страдания, хаотичного движения отчаянно содрогнуться, прогнув пелену тварного. Вместе с тем надеяться, что кто-то ответит взаимностью. Свобода пребывания в Боге это неправота, как единственный модус бытия, который заканчивается на точке максимального сжатия, тем самым уничтожая бытие, это оцепенение посреди течения бурной реки, свобода захлебываться, набивая желудок водой и зелеными водорослями, гостеприимно открывать анус для рыбок, становясь боголюбимым дрейфующим коралом. Корал не говорит, он плывет и радует Его, не отделяя себя от того, где находится, не осознавая собственную тварность, по сути, переставая быть тварью. Икроносящий корал, ликующий над телом побежденного рождения, брошенного зависимой от него фигурой смерти. В моей предкоральной голове звучит голос, оперирующий уродливыми стихами и комичными историями, мораль которых не желает пояснять, задабривая непонятными, но очень убедительными формулами. Разгадывая эти непонятные формулы, я призываю сущности субъективной и объективной вины, две милые девицы, заводящие хоровод сомнения вокруг моей изнеможденной фигуры, касаясь то меня, то друг друга, возбуждая во мне ростки безумия. Из моих уст слышен вопль, я кричу и не могу остановиться, я латаю ковчег костями Исаака, кричу и не могу остановиться. Мой вопль доносится из мрака абсурда, абсурда уверенности в том, что, ввергнув во мрак, самое ценное он проглотит, издаст слюнявый звук и, сделав благодарные глазки, выплюнет драгоценного сына на тарелочку.

Image

Я Авраам, карикатура злого ученого, готового заплатить любую цену ради успеха эксперимента, ради хотя бы малейшего повторения, которое будет ценнее оригинала, обогащения руды путем её уничтожения и возвращения с самой желанной жилкой в ней. Миллионы Исааков погибнут ради одного возвращенного на тарелочке, в платьице с бантиком. Ради лишь одного ценнейшого из всех, в чьей плоти останется Его след, след как ощущение теплоты руки в процессе эпилептического движения ногой. Террор — это видеть реку Ахеронт за каждым выбором, видеть надутый труп, заменяющий линию горизонта за каждым решением, с восхищением и трепетом видеть воистину великое, ужасное ничто, которое протягивает руку, приглашая к себе. Люциферный террор — это уже находиться на дорожке и страдать от того свечения, что склоняет глаза к превращению в жидкость, струящуюся по зелено-бледным щекам, красным от ожогов ужаса, переживаемого как смерть эпидермиса и души. Плач в подобных условиях становится крайне мучительным, слезы не успевают раскрыть всю горесть настоящего, высыхая уже на пороге выхода, тем самым создавая монструозные солевые наросты вместо глаз. Слепой, слабый человек идет по этой пустыне без песка и солнца, ведомый единственным ощущением люциферного террора, которое и есть причина страданий, но так же единственное, что осталось в его жизни, ради чего она и должна продолжаться. Террор — это бояться монстра, скромно скрипящего в шкафу, люциферный террор — это открывать шкаф и приглашать гостя в теплую постель, террор — это бояться навредить, люциферный террор — это жить, вредя, террор — это бояться сыграть в русскую рулетку, люциферный террор — это нажимать на курок в третий раз, не зная живой ты или мертвый.

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки

Автор

File