жюли реше. АНТИСЕКС

Julie Reshe
11:29, 17 марта 201712122
Renate Bertlmann, Tender Touches, 1976

Renate Bertlmann, Tender Touches, 1976

Текст впервые опубликован на Радио ПЮРЕ

Моя дочь лежит рядом со мной. Я целую ее волосы, вдыхая ее запах, она пахнет моим молоком. Я прижимаю ее ягодицы еще ближе, ощущая тепло ее тела. Она лижет мой сосок несколько раз, мягко вращая вокруг него языком. Когда моя грудь наполняется молоком, она захватывает весь сосок, плотно прижимаясь к груди, и начинает его сосать. Я чувствую ритмичные оргазмические колебания по всему телу, растворяясь в нежности и любви к ней, я улыбаюсь и шепчу ей на ухо: «Я люблю тебя». Она выглядит счастливой и удовлетворенной, я укрываю ее пледом, и она засыпает в моих объятиях.

На мое заявление, что этот акт занятия любовью с моей дочерью асексуален, психоанализ возразил бы, что сам факт того, что я отрицаю его сексуальную природу, доказывает обратное, так как разум цивилизованного человека устроен таким образом, что он репрессирует осознание сексуального характера его действий. Раз тот факт, что я не согласна с пансексуалистской точкой зрения психоанализа, только подтверждает это перспективу, похоже, нет никакого выхода, кроме как признать, что все телесные проявления любви — это проявление сексуального желания. Или выход все же есть?

Уже Фуко поставил под сомнение все еще распространенную сегодня идею, провозглашающую сексуальность сущностью человека. Мы все также считаем секс чем-то фундаментальным и определяющим человека. Именно поэтому в современных развитых обществах существует социальное давление, заставляющее человека определиться относительно своей сексуальной ориентации и публично ее провозгласить. Так уж повелось, что человека сегодня определяет в первую очередь то, о какую форму гениталий он предпочитает тереться.

В последнее время все большее число людей совершает наиболее радикальный каминг-аут, провозглашая себя асексуалами (их число превышает количество людей с гомосексуальной ориентацией), тем не менее даже они все еще вынуждены самоопределяться в рамках дискурса секса, ведь само это слово уже содержится в термине «асексуал».

Фуко критикует психоанализ, который он считает преемником христианской практики исповеди. Пансексуалистская перспектива психоанализа превратила секс в универсальное интерпретационное устройство: все объясняется с точки зрения вытесненной сексуальности. Соответственно, психоаналитик — это тот, кто взял на себя роль священника, то есть единственного правдивого толкователя нашей подлинной внутренней жизни.

Фрейд основал свою теорию на первоначальной гипотезе о том, что определяющим свойством человека, отличающим его от животных является чрезмерное развитие сексуального инстинкта. По Фрейду, именно этому избытку мы обязаны существованием культуры, которая появилась в результате его перенаправления на культурную деятельность.

Наш сегодняшний здравый смысл который, как заметил Фуко, сводит сущность человека к сексуальности, все еще неявно артикулирует эту изначальную гипотезу Фрейда. Будучи провозглашенной скрытой истиной в последней инстанции, сексуальность также рассматривается как сущность человеческой привязанности: желание секса не только то, кем мы в действительности являемся, но и то, что сводит нас вместе.

Соответственно, общепринятое сегодня понятие любви сосредоточено вокруг сексуальности. Скрытой сущностью любовных отношений провозглашается сексуальное желание, в особенности это касается плотских проявлений любви, ведь поцелуи, объятия и нежные прикосновения немыслимы как автономные от сексуальности. Идея романтических отношений без секса считается сегодня провокационной, так как в соответствии с общераспространенной интуицией романтическая связь существует для секса, а сексуальное влечение, соответственно, является показателем любви.

Фрейд привычно считается революционером, который раскрыл подлинную сущность человеческой любви, обнаружив, что в ее основе лежит желание секса. Эту гипотезу он распространяет на все виды любви, включая дружбу, любовь к человечеству, а также отношения привязанности между матерью и ребенком. По его словам, сущностью всех этих форм любви является «сексуальная любовь с сексуальным союзом в качестве своей цели».

После того, как Фрейд провозгласил наивной и морализаторской точку зрения, в соответствии с которой секс не является сущностью любви, мы вот уже больше столетия лезем из кожи вон, чтобы не показаться наивными и недостаточно задорными. Но что, если сам Фрейд руководствовался в создании своей теории наивной точкой зрения и при этом имплицитно защищал мораль своего времени?

Пансексуализм Фрейда далеко не революционен. Во времена Фрейда мистификация секса была лейтмотивом многих мыслителей. Более того, уже за столетие до появления теории психоанализа Шопенгауэр провозгласил человека воплощенным сексуальным инстинктом, а сущностью человеческой любви — замаскированное сексуальное влечение. К тому же сам Фрейд утверждал, что его понимание любви совпадает с теорией любви Платона.

Следует отдать Фрейду должное в том, что мистификация его учения — это скорее заслуга его последователей, провозгласивших учение Фрейда истинным. Сам Фрейд был в первую очередь ученым, хотя он во многом и унаследовал мистификацию сексуального, он не считал себя проповедником. Как и подобает ученому, Фрейд не провозглашал истины, а выдвигал гипотезы, предполагая, что последующее развитие науки сможет их опровергнуть или подтвердить.

Впоследствии положения психоанализа были подвержены научной ревизии и очень немногим из них посчастливилось остаться неразвенчанными. Фрейдовский пансексуализм не стал исключением.

Одним из виновников участи фрейдовского пансексуализма был Джон Боулби, разработавший в 1970-х годах теорию привязанности. Джон Боулби опирался на научные исследования в области нейробиологии и кибернетики и на их основе предпринял кардинальный пересмотр психоаналитической теории развития ребенка.

Ключевая претензия Боулби к психоанализу касается его чрезмерной фиксации на сексуальности и вытекающего из этого предположения, что привязанность ребенка к опекуну является преобразованной формой сексуальности. По словам Боулби, из–за того, что в рамках психоанализа все виды привязанности понимались как основанные на сексуальности, Фрейд и его последователи не сумели осмыслить и теоретизировать привязанность как автономное и самодостаточное в отношении сексуальности явление. Намереваясь исправить эту ошибку, Боулби сосредоточился на исследовании системы привязанности, рассматривая ее как автономную от сексуальности.

Боулби разработал свою теорию, основываясь на наблюдении, что, начиная с рождения, дети склонны привязываться к тем, кто о них заботится. Он утверждал, что в ходе эволюции млекопитающих эта склонность имела решающее значение для сохранения жизни. При рождении человек находится в более беспомощном и уязвимом состоянии по сравнению с другими видами животных, в течение длительного периода он в решающей степени остается зависим от ухода взрослых. Теория социального мозга современного нейроученого Мэтью Либермана подтверждает гипотезу Боули, демонстрируя, что социальность является базовым режимом человеческого мозга, который актуализируется почти сразу после рождения. Причем этот режим свойственен не только младенцам, он сохраняется на протяжении всей жизни. Именно поэтому не только в младенчестве, но и во взрослом возрасте человек ощущает потребность в других, в том числе потребность в теле другого, а боль от социальной изоляции он переживает острее, чем боль от физической травмы.

Синди Хазан и Филипп Шавер, представители второй волны теории привязанности, заметили, что проявления привязанности ребенка к опекуну, такие, как поиск близости, интенсивная фиксация и стресс разлуки, похожи на проявления романтической привязанности между взрослыми. Это позволило им предположить, что оба типа привязанности регулируются одним и тем же биологическим механизмом. Эта гипотеза означала, что романтическая привязанность является не замаскированным или репрессированным сексуальным инстинктом, как это утверждалось в рамках пансексуалистской перспективы, а преобразованной врожденной способностью младенцев формировать привязанность к тем, кто о них заботится.

Позже методы нейровизуализации подтвердили, что привязанность ребенка к опекуну и романтическая привязанность взрослых действительно определяется одними и теми же нейронными путями. Примечательно также наблюдение, показывающее, что области мозга, которые активизируются при воспоминании о романтическом партнере, не совпадают с регионами, активизирующимися во время сексуального возбуждения. Основываясь на этих данных, ученые заключили, что сексуальное желание и любовь взрослых являются «принципиально различными субъективными переживаниями, основывающимися на различных нейробиологических субстратах» (Лиза М. Даймонд).

Было также выдвинуто предположение, что биологический механизм, лежащий в основе любовной связи между взрослыми развился не в контексте стимулирования спаривания, а в качестве переориентации и расширения более архаичного механизма привязанности между детьми и опекунами.

Таким образом, сексуальный аспект не играет решающей роли в романтической привязанности. Соответственно, секс не является смыслом и скрытой целью не только инфантильной привязанности к опекуну, но и взрослых романтических отношений. Он даже не является обязательной составной последних, как бы нас разнообразного рода терапевты ни старались уверить в том, что достаточно частый и достаточно замысловатый секс — основа здоровых отношений.

Это подтверждается наблюдением психолога Эдварда Варинга, что «сексуальность считается частью интимной близости большинством людей, хотя она не считается основным компонентом». В то время, как решающими факторами являются внимательность и нежность. Сексуальная составная скорее примешивается к исходному потоку нежности между любовниками и только в той степени, в которой этот составная способна приобрести свойство нежности.

Смещение акцента в теоретизации любви с сексуальности на нежность не отменяет телесности любви и не делает ее более возвышенной. Наша пансексуалистская культура считает сексуальный акт манифестацией предельной телесности. Это кажется очевидным, ведь сексуальный акт предполагает взаимопроникновение тел, ощущение размытия их границ и обмен жидкостями. Но, рассуждая так, мы упускаем из виду, что существует другой, не менее телесный акт, также предполагающий взаимопроникновение тел и обмен жидкостями. Этот акт — кормление грудью. Причем телесное удовольствие, которое ощущают его участники, практически не отличается от удовольствия, испытываемого участниками сексуального акта. Когда это во многом неудобное знание решаются обсуждать, удовольствие от кормлении грудью называют сексуальным, но ведь, если избавиться от пансексуалистской перспективы, которая сводит все телесное к сексуальности, возможно сделать другой вывод, что удовольствие от телесной нежности любовников, раз оно аналогично удовольствию от кормления грудью, асексуально.

Один из студентов моего курса о пансексуализме признался, что, когда ему стало известно, что при кормлении грудью женщина и ребенок испытывают удовольствие схожее с сексуальным, он перестал видеть этот процесс как нежный и невинный, став воспринимать его как грязный и отвратительный. Я задала встречный вопрос: а что, если избавиться от пансексуалистской перспективы и в результате осознания схожести сексуального акта и акта кормления грудью не переносить свойства первого на второе, а наоборот, увидеть телесные акты любви взрослых как нежные, невинные и асексуальные. Ведь поцелуи и даже лизание гениталий любимых — что по наивности и неопытности не заметил Фрейд — имеют больше общего с кормлением грудью, чем с актом спаривания.


Жюли Реше

Радио Пюре

Добавить в закладки

Автор

File