Жюли Реше. Некропсихоанализ России, или Россия как факап всего

Julie Reshe
23:26, 29 декабря 201723941
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию

Статья из Опустошителя #23. Графомания.


Современный западный мир находится в состоянии перехода из постмодернизма в метамодернизм. В этом эссе я попытаюсь проанализировать, каким образом Россия причастна к этому процессу, и поставить ей соответствующий диагноз.

ПОСТМОДЕРНИЗМ

Если исходить из представлений Лиотара, постмодернизм представлял собой период свержения метанарративов — всеобъясняющих привычных моделей понимания себя и мира. Западное человечество перестало верить в идеологии и осознало относительность любых ценностных и моральных систем.

Все составные, на которых базировалось традиционное общество, были разоблачены как выдуманные, притворные, не “на самом деле”. Не стало бога, бессмертной души, справедливости, идеального политического строя и модели семьи. Человек, осознав относительность всего, во что он верил и чем жил, лишенный своего привычного мира и системы координат, остался один на один с собой и устрашающей опустошенностью.

Свержение метанарративов связано с восстанием против притеснения инакомыслящих. Метанарративы предполагают нетерпимость к иному — к тем, кто их не поддерживает. Ведь если существуют безусловные истины, установленные свыше модели жизни и общественного строя — те, кто не следует им, должны быть перевоспитаны, отбракованы или уничтожены. На социальном уровне, отсутствие смыслов — потенциально объединяющий фактор. Раз ничто не истинно, то нет и оснований для вражды и нетерпимости к инаковости. Мир постмодернизма — мир толерантности, лишенный смысла.

Мир постмодернизма — мир толерантности, лишенный смысла.

Правда, постмодернизм породил спорадическую реакцию реактивации метанарративов в виде, например, усиления религиозного экстремизма. Это воплощение одной из форм страха перед пустотой — обреченная на провал попытка побега к старым формам мироустройства, которой сопутствует вынужденное из–за отчаяния усиление нетерпимости. Но это не определяющая характеристика постмодернизма, а скорее результат его работы — из последних сил сопротивляющиеся пустоте остатки старого мира подают последние признаки жизни.

Западное человечество увлеклось разрушением существующих систем, обнаружив невозможность предложить взамен что-то новое. Уничтожив смыслы и привычные координаты, мир был парализован разоблаченной им пустотой. После эйфории деструкции наступило похмелье, появилась тревожность и отчаяние. Настроения конца постмодерна — мрачный цинизм и деструктивная ирония лишившихся надежды.

Настроения конца постмодерна — мрачный цинизм и деструктивная ирония лишившихся надежды.

МЕТАМОДЕРНИЗМ

Но надежда все же появилась — не в побеге из опустошения, а в самом его сердце. Для тех, кто оказался достаточно смел, чтобы принять пустоту, над кем возобладала преодолевающая страх влюбленность в нее — она обернулась приобретением, а не потерей.

Постмодернистская тревога была страхом ребенка перед новым для него миром — страх новорожденного, окунувшегося в неизвестное. Механизм, помогающий ребенку осваивать пугающий своей неизвестностью мир — любознательность. Она воплощается в форме игры — симуляции реальности, которая и является единственной доступной ребенку действительностью. Любознательность не нуждается в смыслах, это исследовательская деятельность, основанная исключительно на открытости еще неизведанному.

Приглядевшись к пустоте, западное человечество начало осознавать, что в действительности “на самом деле” не нужно. Тот факт, что все было лишь притворством и игрой, не означает, что нужно перестать играть в игры.

Если мир модернизма был миром универсальных моделей, а мир постмодернизма — временем их деструкции, то появляющийся новый мир — это сочленение двух феноменов: возвращение к осколкам старых моделей, но при условии использования их в качестве материала для игры. Он предполагает искреннюю детскую вовлеченность в игру, несмотря на осознание того, что это лишь игра.

Для описания этой тенденции в 2010 году философы и ученые Тимотеус Вермюлен и Робин ван ден Аккер ввели термин “метамодернизм”. Метамодернизм реабилитирует элементы метанарративов, но при этом включает в себя постмодернизм — осознание их условности.

Метамодернизм реабилитирует элементы метанарративов, но при этом включает в себя постмодернизм — осознание их условности.

Для объяснения этой тенденции Вермюлен и Аккер использовали метафору маятника, который так быстро колеблется между двумя полюсами, что невооруженным глазом невозможно увидеть движение назад и вперед. Вместо этого мы видим лишь причудливое вибрационное действие в центральном пространстве между двумя полюсами.

Колебание метамодернизма — быстрое перемещение между крайностями, включающее в себя как эти две крайности, так и все между ними. В результате появляется нечто совершенно новое — продуктивное движение, само колебание между деструкцией и генерацией, трансцендирующее его спектр.

Если настроение постмодернизма отражено, например, в фильме “Догвилль” с его атмосферой безысходности и цинизма, то настроение метамодернизма передают “Лего фильмы” и “Маленькая мисс счастье” — веселость и игра, не отменяющие, а включающие в себя иронию и отчаяние.

Метамодернизм — это мир толерантности, населенный инвариантными и условными смыслами. На смену постмодернистской тенденции деструкции сегодня приходит метамодернистская тенденция, ориентированная на продуктивный диалог и сотрудничество.

Метамодернизм — это мир толерантности, населенный инвариантными и условными смыслами.

Интернет и сетевая культура — феномены, определяющие метамодернизм. Они воплощают реальность, которая одновременно существует и не существует. При этом она меняет “настоящую” привычную реальность — настолько, что этим преобразованием отменяет и саму разницу между нею и собой. В манере Жижека можно объяснить это движение как обнаружение инстанции отсутствия реального, которое одновременно является и инстанцией его генерации.

Ключевой пример метамодернистского продуктивного диалога — “ремикс”, когда происходит заимствования уже существующих целостностей и их преобразование в новом проигрывании. В результате появляется изящное новое, точнее спектр движения между новым и старым — существующей целостностью и ее преобразованной версией. Ремикс — это одновременно и отсутствие нового произведения и его присутствие.

Другим примером продуктивного диалога метамодернизма является open source платформы — открытые модели разработки. Они возникли как способ улучшения программного обеспечения путем кодинга “всем миром”, когда любой может приобщиться к модификации исходного кода. Позже эта практика распространилась на множество других креативных сфер. Оpen source — это продуктивная игра преобразования, доступ в которую открыт всем желающим.

РОССИЯ

Россия была постмодернистской еще до того, как это стало мейнстримом.

Россия была постмодернистской еще до того, как это стало мейнстримом.

В 1946 году сотрудник американского посольства в Москве послал правительству Америки телеграмму, позже ставшую известной под названием “Длинная телеграмма Кеннана”. В ней были описаны общие черты традиционной для России политики, не утратившие актуальность и более полувека спустя.

Судя по анализу Кеннана, объективная истина всегда была чуждой России. Политика России была традиционно основана на лицемерии и неискренности. Те, кто ее разрабатывал, были подвластны самовнушению и без труда верили лишь тому, во что им верить удобно. Из–за этого атмосфера относительности истины — специфическая особенность политической реальности России.

Тотальное неверия и подозрительность Кеннан связывал со специфическим для России инстинктивным ощущением страха, источник которого в “чувстве незащищенности аграрных народов, живущих на обширных открытых территориях по соседству со свирепыми кочевниками”.

Это чувство стало основанием внешней политики России. Российские правители ощущали архаичность своей формы правления и ее неспособность конкурировать с политической системой Запада и поэтому “вынуждены были из–за своего прошлого и настоящего выдвигать догму, которая рассматривала внешний мир как злобный, враждебный и грозный, но несущий в себе ростки медленно распространяющейся болезни”.

Заданием Кеннана было проанализировать внешнюю политику России, но, основываясь на его наблюдениях, можно сделать аналогичные выводы и относительно специфики ее внутренней политики. Атмосфера чудовищной неопределенности и произвола — это также и форма самосохранения власти внутри страны. Как в советские времена, так и сегодня в России невозможно понять за какими действиями что должно последовать, и поэтому присутствует ощущение, что с каждым может произойти что угодно, при этом непонятно что именно. Российская власть сохраняет себя, сея парализующий страх и ликвидируя любую понятность.

Российская власть сохраняет себя, сея парализующий страх и ликвидируя любую понятность.

Выводы Петра Померанцева, современного британского журналиста и писателя украинского происхождения, резонируют с выводами Кеннана.

Проведя несколько лет в России, Померанцев интерпретировал происходящее как состояние постмодернизма. Ключевой современной фигурой в этом процессе Померанцев считает Суркова. По образованию Сурков — театральный режиссер. С 2008 года по 2011 он занимал должность первого заместителя руководителя Администрации президента. Померанцев называет его путинским серым кардиналом и кремлевским демиургом. Это ему в первую очередь принадлежит заслуга по раскрутке Путина в качестве следующего президента в 2000 году и трансформация масс-медиа в безвкусную пропагандистскую машину. Померанцев соглашается с Лимоновым, утверждавшим, что Сурков “превратил Россию в постмодернистский театр, смесь деспотии и постмодернизма, в которой ничто не истинно”.

Сурков сам по себе — постмодернистский феномен, он смог удержаться у власти за счет своей беспринципности. По словам Бориса Немцова, “Слава — пустой сосуд, при Ельцине он был демократом, при Путине стал диктатором”.

Сурков идеален для специфически русской стратегии власти, основанной на дезориентации, Россия Суркова — “непрерывный морок, который нельзя развеять, потому что его невозможно описать” (Петр Померанцев).

Из своего анализа Померанцев делает вывод, что, “повторяя судьбу социализма в 20 веке, Россия взяла модное, вроде бы свободолюбивое интеллектуальное движение с Запада и превратила его в инструмент подавления”.

Померанцев делает вывод, что, “повторяя судьбу социализма в 20 веке, Россия взяла модное, вроде бы свободолюбивое интеллектуальное движение с Запада и превратила его в инструмент подавления”.

В телеграмме Кеннана приведено уточнение, что страх и чувство беззащитности не являются естественным для русского народа, а представляют собой лишь политический курс, который официальный пропагандистский аппарат настойчиво выдвигает перед сопротивляющейся в большинстве своем общественностью. Кеннан считал, что русский народ любознателен — он настроен дружелюбно по отношению к внешнему миру и заинтересован в его исследовании.

Я думаю, Кеннан идеализирует людей. Если бы в каждом россиянине не было внутреннего Путина (то есть предрасположенности к страху), не было бы и Путина в Кремле. Государственная пропаганда не настолько могущественный механизм, чтобы парализовать любознательность и открытость такой массы любознательных и открытых людей.

Модный московский философ Максим Горюнов считает, что россияне не поддерживают государственную систему, они просто ее боятся. Он утверждает, что 86% поддерживающих Путина, это 86% боящихся.

Таким образом, чувство страха и незащищенности в равной степени принадлежит и власти и рядовому гражданину.

Таким образом, чувство страха и незащищенности в равной степени принадлежит и власти и рядовому гражданину.

Постсоветский период и время Суркова с его потрясающими западного человека нюансами в сегодняшней ситуации можно считать периодами относительного прогресса. По словам Максима Горюнова, “было такое ощущение, что Россия с 1991 года сильно меняется. Казалось, что вот этот царский период, советский период — все ушло в прошлое, и теперь будет новая Россия: свободная, демократическая, легкая, процветающая. Но в 2014 году оказалось, что это не так — Россия стала такой, какой была раньше”. Сегодня же “Сурков выживает как быль, на дворе 15-й век до Рождества Христова” (Максим Горюнов).

НЕ-РОССИЯ

Западный и российский варианты недоверия к истине — того, что считается определяющей характеристикой постмодернизма — радикально различной природы. Если на Западе — это результат эмансипативного движения освобождения от оков метанарративов, то в России — это специфическая форма самоутверждения власти.

Различен и эффект, производимый ощущением отсутствия истинности и стабильности жизненных координат. На Западе это ощущение вылилось в заинтересованность, незлую иронию, открытость и вовлеченность в сотрудничество. В России же — в отчаянное стремление возвратиться к старым понятным координатам, в которые на самом деле никто уже не верит. Но это неверие лишь стимулирует истеричность их защиты от угрожающего им иного, в частности, от репрезентирующего иное “загнивающего Запада”.

Этот откат, сопряженный с неверием, примитивизирует прежние координаты — усиливается империализм, авторитаризм, патриархат, расизм, сексизм и гомофобия. Современная Россия очерчена спектром “Путин — царь» — “Обама — обезьяна”.

Россия — это недопостмодернизм, переходящий в недометамодернизм. Хотя ей свойственно общее настроение недоверия к представленному как истине, но нет других важных элементов постмодернизма — толерантности и эмансипационных интенций.

Россия — это недопостмодернизм, переходящий в недометамодернизм.

Несмотря на то, что в России сосуществуют возврат к традиционным моделям, сопряженный с неверием — комплекс, который можно было бы счесть за метамодернизм — он больше похож на подготовку к следующему этапу факапа, когда очередное свободолюбивое движение с Запада Россия готовится превратить в инструмент подавления.

Несмотря на разность России и Запада, есть все же вселяющая надежду инстанция общности — чувство, что привычный прежний мир канул в пустоту. Факт, с которым Запад в основном уже смирился, а Россия в основном еще нет.

Существует несколько типов психологических реакций, следующих за чувством страха перед неизбежным. Одна из них, реакция неприятия, предполагает паническое состояние, иррациональный отказ верить в неизбежное, агрессию по отношению к окружающим и миру. Эта реакция не преодолевает страх, а нагнетает его и подпитывается им.

Противоположная реакция — реакция принятия, то есть смирения перед неизбежным, предполагает сохранение (иногда даже обострение) способности думать и принимать адекватные ситуации решения, доброжелательное отношение к другим и поиск путей усовершенствования контактов с ними — другие становятся нам дороже.

Реакция Запада на страх перед открывшейся пустотой — реакция принятия. Она свидетельствует о более крепкой, необработанной Россией психике.

Нередко реакция неприятия предшествует реакции приятия. Параноидное состояние — часто патологически затянувшийся период психологической реакции неприятия.

России — ее властному аппарату и гражданам — можно поставить диагноз параноидного расстройства личности. Страдающие паранойей отличаются навязчивым чувством страха, подозрительностью, склонностью видеть в случайных событиях происки врагов, выстраивать сложные теории заговоров против себя. Параноидальное состояние делает невозможным плодотворное сотрудничество, парализует открытость новому и любознательность.

Из параноидального состояния очень редко удается перейти к приятию. Но не исключено, что изобретательность россиян когда-то все же сработает в обратную от факапа сторону.

Весь мир потерял все, старые координаты больше не действуют — больше нет критериев, по которым можно определить, кто лучше и кто хуже, кто властвует и кто подчиняется, больше нет религии, государств, национальностей, рас, полов.

Это все было безвозвратно аннулировано, прежние координаты давно разоблачены как условные. Они оказались иллюзией, за защиту которых человечество поплатилось сполна.

Сегодня мы все одинаково, до собственного отсутствия, беззащитны. Всем в мире, пережившем постмодернизм, больше нечего терять, сам мир стал отсутствием себя. В условиях отсутствия истины подозрительность бессмысленна, раз ее нет, никто не прав и все правы одновременно.

Сегодня мы все одинаково, до собственного отсутствия, беззащитны. Всем в мире, пережившем постмодернизм, больше нечего терять, сам мир стал отсутствием себя.

В сегодняшнем мире остается лишь пространство для исследований и осколки исчезнувшего прежнего мира, в которые можно играть. Эта игра по определению открыта для всех.

В 1931-м поэт-эмигрант Георгий Иванов написал такие строки:

Россия счастие. Россия свет.

А может быть, России вовсе нет.

Россия тишина. Россия прах.

А может быть, Россия — только страх.

В условиях отсутствия старых моделей и координат, Россия — это не государство, а лишь внутренний фактор страха, сдерживающий любознательность и открытость, необходимые для участия в игре метамодернизма.

Россия — это не государство, а лишь внутренний фактор страха, сдерживающий любознательность и открытость, необходимые для участия в игре метамодернизма.

Прогрессивная молодежь, пребывающая на территории России, уже давно не живет в ней, она обитает в соцсетях, перемещается из коворкингов в хипстерские кофейни, лекции по урбанистике и выставки современного искусства — автономные от России зоны, принадлежащие открытому пространству игры всем миром.

Идем играть.

Опустошитель

Жюли Реше

Добавить в закладки

Автор

File