Create post
Prose

Запах

люба макаревская 

Рассказ об утрате обоняния

из далеких теперь уже времен эпидемии ковида.


Чтобы ты хотел и не мог выгнать из ноздрей мой запах.

Мария Степанова


Но ты пахнешь на шестнадцать ты как первое свидание

Скриптонит


Он был первым мужчиной, перед которым я мастурбировала.

Когда меня стирали одновременно удовольствие и стыд, я спросила его:

— А ты?

Он ответил:

— Я смотрю на тебя.

Я помню, как я тогда открыла глаза и несколько секунд мы смотрели в глаза друг друга.

Я смотрю на тебя — я больше не смотрю на тебя, разве не все на свете сводится к этому?

Он больше не смотрел.

Ведь дело в том, чтобы видеть другого не как часть пейзажа, а смотреть именно на него, в него или в нее.

Странно: теперь осень, полумрак бара, и я вижу его с другой женщиной, вокруг толпа людей, и все нити, которые связывали меня с ним, разорваны и перерезаны.

Он видит меня, но больше не смотрит на меня. И мне уже почти не больно от этого его равнодушия, оно расползается, как бледная тень, пока он говорит с другой женщиной и пьет. Я подхожу к зеркалу и смотрю на себя сама. Я надеваю пальто и берет и замечаю, что исподволь он все же смотрит на меня. И я вспоминаю, как одевалась и раздевалась в его прихожей.

Я выхожу на промозглую улицу и повторяю про себя:

«Я смотрю на тебя, я смотрю на тебя, я смотрю на тебя».

Месяц спустя первый запах, который я вспоминаю отчетливо, выздоравливая от ковида, — это запах его тела. Я помню, как пахнет его кожа, запах, который я не могу объяснить, но слышу внутри себя, и еще сигареты, которые он курил, этот запах табака всегда сплетался с его собственным. Остальные запахи исчезли — вместо них глухая пустота. Мир без запахов похож на вакуум. Мне кажется, мой мозг затянуло белым туманом и нет ничего, кроме этого тумана, я не могу пробиться ни к чему привычному. Как пахнет молоко и мой любимый карамельный шампунь, как пахну я сама, я перестала слышать мир, он стал тихим, беззвучным для меня, и я сама исчезла, стерлась, словно набросок.

Я открываю «Гугл» и вбиваю в поиске название его сигарет: в данный момент товар на складе отсутствует. Я не могу заказать его сигареты сейчас. Единственный запах, который я помню, у меня нет доступа к нему.

Когда мне было три или четыре года, я смотрела со взрослыми телевизор и случайно увидела сюжет про салоны красоты, с того вечера я стала играть в парикмахера. Я постригла волосы всем своим куклам, я кромсала низ занавесок и разрезала шарфы, я стригла все, что мне попадалось под руки, и в один из дней, когда мама была занята уборкой, я так увлеклась, что обрезала усы нашему коту Индику. Родители, конечно же, были в ужасе и очень ругали меня, а я не понимала, что плохого я сделала, ведь Индик не сопротивлялся и не мяукал, он вообще был очень безропотным котом. Я помню его внимательные желтые глаза и худую спину с черной гладкой, как у норки, шерстью. Мне говорили, что я лишила его обоняния и способности ориентироваться в пространстве, а я тогда не осознавала, что это — обоняние. Я думала, что усы — это то же самое, что и волосы. Когда я, уже взрослая, внезапно и резко вспоминала эту историю, мне всегда становилось невыносимо мучительно и стыдно. Через месяц вначале лета Индик убежал от нас с дачи. Мы искали его, но не нашли. Он остался один в мире без запахов.

Я теперь знаю до конца, что такое обоняние и его потеря. Внутри этого белого вакуума почему-то еще исчезли и все звуки. Я перестала понимать музыку, ее силу, глубину, ритм. И я по-новому смотрю на свои руки, ноги, лобок. Когда во время мастурбации мне удается испытать оргазм, достаточно сильный для того, чтобы я ощутила его в позвоночнике и зубных нервах, то спустя секунду он все равно кажется мне далеким, эта волна не захватывает тело целиком и не омывает его так ловко, как прежде, это похоже на сухую молнию в жаркий день, когда гроза так и не приходит, эта молния словно пробирается ко мне, ударяет по мне и тут же исчезает, я не могу ее осознать. Какая-то поломка во мне, и я рассматриваю себя в зеркале как сломанную деталь большого механизма, как утерянную частицу чего-то важного. Меня преследуют мысли о пепле, и мне кажется, что я сама превратилась в пепел.

Когда мне было двадцать лет, меня ужасно пугал триллер «Сайлент Хилл». Теперь я часто его вспоминаю оттого, что в моей памяти этот город точно весь был посыпан пеплом, впрочем, я уже не помню деталей этого фильма, только это ощущения бесконечного радиоактивного пепла и, конечно, финал. Когда героине кажется, что все плохое закончилось, и, пройдя сквозь ад, она возвращается домой, она звонит мужу из машины, из пепла, из другого мира и говорит:

— Это я, я еду домой.

Но он не слышит ее, он слышит только помехи, и потом ей кажется, что она с дочерью вернулась домой, а на самом деле она навсегда осталась среди пепла и тумана. В реальности ее муж просыпается, и у него идет дождь, гулкий и чистый.

Я представляю себе, как от дождя поднимается запах влажной листы и разносится над воображаемым миром, но я не могу его услышать или представить себе до конца.

Я помню до конца только запах мужчины, забывшего меня.

Любовь — это всегда очень неудобное чувство, будто на завтрак вы едите привычный творог, и вдруг в нем оказывается кусочек стекла, и вот ваш рот уже полон кровью. В течение недели я снова и снова мониторю в интернете ассортимент табачных магазинов и лавок, наконец те самые сигареты появляются в продаже.

И вот я еду за ними, еду забрать заказ через весь город в далекий для себя район Сокольники — после двух недель карантина я рада любым поездкам. Отсутствие ярко выраженных запахов сделало меня в чем-то человечнее: раньше, находясь рядом с бездомными или нищими, я испытывала смесь жалости и отвращения именно из–за своего обоняния, теперь, когда в вагоне метро рядом со мной едет бомж, нет ничего, кроме жалости. Она кристальная, как и пустота.

День серый и неприютный, как будто улицы района Сокольники посыпаны пеплом все из того же «Сайлент Хилла». Мороз в ноябре и холодный мир без снега, голый и пустой. Очищенный от любого объема, в нем негде укрыться. Я кружу вокруг метро в поисках той нужной мне табачной лавки, строения путаются у меня в голове. Через двадцать минут я наконец нахожу то самое. Я поднимаюсь на второй этаж, и вот девушка-продавец протягивает мне заветную пачку желто-оранжевого цвета, у нее нет сдачи с тысячи рублей, и она уступает — дарит мне три рубля. Я спускаюсь вниз, выхожу на холод, открываю пачку. И его запах проникает в мои ноздри, возвращается ко мне, и моя матка отправляется в путешествие, превращается в пружину, она волнами сокращается и пульсирует, она стирает мое сердце. И не остается ничего, кроме волн этой пульсации посреди холодной пустоты.

Я не помню, как я выгляжу, как я пишу, какие книги я люблю, я не помню, как меня зовут. Я замечаю, что тихо вою, как животное. И я убираю пачку в карман, я еще чувствую его запах в своих ноздрях и кусаю собственную руку, чтобы перестать выть.

Через несколько минут в вагоне метро я понимаю, что все это время я переживала разлуку не с ним, а с самой собой и через его запах, через его присвоения я возвращала себе себя саму.

Я встречаю его десять дней спустя на выставке. При встрече я обнимаю его, словно он просто мой хороший знакомый, и чувствую сквозь его куртку и свитер, что он все такой же худой.

Потом выхожу на улицу покурить и достаю ту самую пачку. Я люблю нюхать сигареты, а не курить их, потому любой пачки сигарет мне хватает на месяц. С ночного неба потоком идет первый снег, пушистый и мокрый, и это так красиво, что трудно дышать.

Он идет недолго, и час спустя ноябрьское небо снова кажется мертвым и серым, как шерсть убитого зверя. Я стою на крыльце уже с ним, и мы курим вдвоем. Мне кажется, я никогда не смогу рассказать ему, что его запах — это первое, что я вспомнила, утратив обоняние, вместо этого я говорю ему:

— Было так красиво, когда шел снег, мне даже не было так невыносимо скучно, как все остальное время.

Он смотрит в мои глаза. Эта первая личная информация, которую я рассказала ему о себе за полтора года. И он отвечает мне:

— Ну подожди, сейчас опять зарядит.

И целую секунду я верю, что вот сейчас. И целое мгновение я верю что вот сейчас. Даже когда остаюсь абсолютно одна в полной темноте.


Люба Макаревская (1986 г.р.) — поэт, прозаик. Родилась в Москве. Стихи и проза публиковалась в журналах «НЛО», «Носорог», «Незнание», «Транслит», «Воздух», «Волга» и др., а также на портале «Ф-письмо», сайте «Сноб» и т.д. Автор поэтических сборников «Любовь» (2017), «Шов» (2019), “Ещё один опыт сияния” (2022). Стихи переводились на испанский, итальянский, польский и английский языки.

Subscribe to our channel in Telegram to read the best materials of the platform and be aware of everything that happens on syg.ma

Author