radio.syg.ma


radio.syg.ma is a community platform for mixes, podcasts, live recordings and releases by independent musicians, sound artists and collectives
Create post
Изумрудная Скрижаль

Черноморит

Валерия Грай 🔥
Гурзуф

Гурзуф

скоростная беспрерывная линия придорожного леса

разломанный надвое

А тебе хочется внутрь


*** *** *** *** *** *** *** *** *** ***

К Крыму невозможно подготовиться. Ты попадаешь в странную зону неполного, неокончательного (необязательного) отчуждения с неясными провалами в серую зону. Здесь нет Uber, но есть Wildberries. Службы доставок местные, сети магазинов просто поменяли название и продолжают здравствовать. Симку лучше купить МТС или от здешних операторов, если не страшно нарваться на нагрев. А меня подводит YouTube Music: большая часть моего плейлиста просто недоступна, и VPN не всегда помогает, тут нужно ещё наловчиться. К третьему дню я понимаю, что Dimmu Borgir плохо подходит к дороге на смену. А ведь это важный промежуток знакомства с новым окружением, и только утром есть эта кроха путевого времени. Из окон на тебя валится горный массив, рассвет, вздымающееся море, искривляющее горизонт. Попробуй, привыкни. А дальше ты приезжаешь на киносъёмочную площадку, превращаешься в рабочее тело, равнодушное к окружающему миру, ко всему, кроме самого процесса съёмки.

Так и проходят первые дни. Тело отторгает новую землю, воду, еду, обсыпает прыщами лицо, обветриваются губы, наливаются болью мышцы от постоянных подъёмов и спусков, сознание отторгает новую реальность, её изгибы и формы, людей, собак и кошек, незнакомый свет и воздух.

Это моя первая кино-экспедиция. Впереди целый месяц вдали от дома, заполненный работой и редкими выходными.

Но всё время что-то мешает.

Половина запланированных на день сцен стабильно не снимается по множеству причин. Большая часть группы страдает от безделья и ожидания в простое. Когда всё застывает, застываешь и ты, бродишь вокруг да около как зомби, внутри которого человек, поставленный на паузу. Неснятые сцены, объекты, локации, люди, реплики и актёры застревают в голове. Катарсиса в конце не случается. Едешь назад по тёмному полуострову, отупело смотришь перед собой без единой мысли в голове, автоматически двигаешь конечностями. Ты только желание. Ты хочешь спать. Или, как было бы точнее, — хочешь отключиться. Завтра лучше не будет.

Всё время что-то мешает.

Погода.

Она владеет кинематографом как жестокое, капризное божество, внедряясь в тело фильма, говоря за себя, играя от своего имени. Здесь будет солнечно. Потому что Ей так хочется. И все эти поливальные машины и дымовые завесы — только слабая имитация Её императива. Мы в ожидании застываем, глядя, как дым, растеленный для кадра, размывается в каменном лесу в горах, неумолимым ветром разносится под соснами и, растворяясь в соленом воздухе, улетает к морю.

Ожидание.

В Ялте холоднее, чем в Москве, Туле, Тюмени и Ярославле. Дождь и туманы. Мы едем обратно в отель, водитель микроавтобуса рассказывает мне: это климатический катаклизм. Такая местность. Холодный воздух с гор встречается с тёплым воздухом с моря, ведь море в этом месяце уже нагревается. У меня захватывает дух. Я представляю толщу бесконечных вод, доступную взгляду только размазанной плоскостью до ограниченного горизонта, а внутри ОНО, недоступное, нагревается.

Климатический катаклизм. Перед белым носом микроавтобуса туман и ночь, туман и ночь, разметка видна только на полметра вперёд, и всё, неизвестность до следующего чистого промежутка. Туман спускается полосами, отращивает зыбкие удушающие щупальца, опоясывающие прибрежную линию полуострова.

Водитель говорит: в девяностые не было разметки на всем этом серпантине, и мы ездили на ощупь. Я воображаю слепой холодный нос машины, сросшийся с руками и ногами этого мужчины, тогда ещё совсем юного. Нос её покрывается мелкими росинками и рыщет, взрывает плоть тумана, этакая каракатица. В глубоком детстве, ночью, когда я уже лежала в кровати, за окном раздался страшный грохот. И бабушка сказала мне, выглянув на улицу — ух, ну и каракатица там едет. За домом пролегала трасса, наследие нефтяников, и мне было невдомёк, что речь наверняка о какой-то машине. Я вообразила в ужасе только металлическое шумное уродство, ползущее на тонких стальных лапках.

У нас в Тюмени я туманов не припомню.

А в Ялте холоднее. На обеде я прячусь от дождя в гримваген. Коллеге пришёл договор, упакованный в конверт. Читаем вслух. «В соответствии с условиями настоящего Договора Художник по гриму обязуется по заказу Компании принять участие в создании Фильма и исполнить обязательства, предусмотренные Договором, в том числе своим творческим трудом создавать Произведения и передать (осуществить отчуждение) Компании исключительное право в полном объёме на Произведения, созданные Художником по гриму…» Мне это кажется поэзией. Отчуждение от зарубежной пудры, искусственной крови, капелек пота в виде глицерина, зафактуренных землей с подножия Ай-Петри пальцев, затраченных салфеток и спонжей, гниющих теперь где-то на свалках. Отчуждение от объектов труда, подсчитать и уловить которые невозможно: за человеческим трудом прячется случайность, за выверенностью — импровизация мельчайших частиц в воздухе, паутин, переплетений деревьев, птиц и кошек, попавших в кадр, болезней, ржавчины. За строгим графиком — переработка, усталость, голод, форс-мажоры, недосып, похмелье и потерянные десятки часов, схлопывающихся в несколько дублей фантастического времени.

Алупка

Алупка

Потерянное, фантастическое время соответствует этим местам. Несколько дней торчим в Алупке на территории заброшенного санатория. Дореволюционные старые дома, превращённые после войны в места отдыха и лечения, достроенные под новые нужды тогда, и теперь опустевшие. На ступенях лестницы я подняла санаторный лист для медицинских исследований. В графе год: 198_ и пропуск. В улочках рядом над дверями домов проглядывают за облупленной штукатуркой дореволюционные вывески, нанесенные краской прямо на стену "…А. ЛИМАР…"

— или, может, это нарисовали советские киношники?

Здесь жил Куинджи, Бунин, Рахманинов и Шаляпин, Николай I, 184 человека и 284 жителя и крымских татар, здесь

мы идем в Воронцовский дворец «выглядит как в Англии»

мы снова ютимся со всем киношным хламом в переулках Ялты «в кадре будто бы Мексика»

Севастополь

Севастополь

*** *** *** *** *** *** *** ***

*** *** *** *** ***

* *** *** ***

*** *** *** *** ***

«Город Бога»

Спустя шесть дней выходной. Я гуляю по Ялте, пытаюсь справиться со своей дереализацией, но город этому сопротивляется, обросший заброшенными дворцами, поместьями с налепленными вовнутрь бизнес-центрами, паллетами, горами хлама. У меня не получается встретиться с реальностью. На хирургическом столе встречаются деревья и пластиковые пакеты вместо листьев, баночки из–под красок с пучками травы, водопад со старым холодильником, набитым пустыми бутылками, море с сожжёнными балками, шахты с горами пластиковых пакетов и пещеры со складными кроватями. Мусор становится ещё одним порядком “природы”, необъяснимым элементом в самых неожиданных местах вдали от вылизанных набережных. Из гор, задыхающихся в туманах, получится отличная фотография; из стоящей у стены паллеты с накинутым на неё чёрным мешком с драматичной драпировкой — натюрморт. Я начинаю замечать странное слипание объектов вокруг себя. Будто бы в раскаленном воздухе спаиваются воедино дрожащие куски реальности.

Что-то вроде холодного и тёплого воздуха над дорожной лентой.

Сама я слипаюсь с полуостровом, и тело принимает форму, которая больше подходит ему. Раздуваются мышцы, темнеет кожа, полируются ногти и светлеют волосы. Я слипаюсь с мусором, морем и своей работой.

Ялта

Ялта

*** *** *** *** *** *** *** *** *** *** *** *** ***

Я давно не приступала к тексту вновь. Под Севастополем, в россыпи занятых нами фавел, превращённых в декорации, я прячусь от солнца в палатке, наблюдая пыльный луч сквозь щель чёрного тента. Я с трудом привыкаю к этим местам. Извращённая логика автомобильного движения не примиряет разум с пространствами, или даже их убивает, отменяет, не давая им развиваться в своей правильной протяжённости. Красочные песчаные обрывы к морю издевательски нависают надо мной, как будто бы только что выросли, и не прошло всех тех миллионов лет, накопивших слои расколотых пород и глин, вымывших формы и углубления. Ничего этого нет и не было. Кладбище с видом на море, пляжные мушки, прячущиеся в галечных норках. Было ли это пять дней и сто километров назад? А сто миллионов лет? На обратной стороне планеты?

Наша профессия номадична. Во времени, между воображением и реальностью, в пространствах. Ты заселяешь на короткое время клочок земли, преобразуешь его, переопределяешь смысл и географию: Москва это маленький провинциальный городок или ФРГ 80-х, Ялта как Латинская Америка, или Инкерман как Афганистан. Где можно снять море там, где моря нет? Кинематограф и видео больше прочих перемешивают и спутывают локальности, накладывая на Места, как фильтры, подобия. «Это как будто в…» — постоянная константа жизни или нарочитое притворство избегания сущности мест. И так, реальность снова мне недоступна.

"Почему задержка? "

«Да по солнцу. Солнце изменилось, а мы под него подстраиваемся, нужно поставить фильтр на камеру.»

Инкерман

Инкерман

*

В номере я смотрю в первый раз за долгое время телевизор и с удивлением замечаю, как в него усиленно вминается интернет: реклама карт, тарифов, приложений, сайтов, мобильных банков и сервисов.

Снова слипание.

Кладбища и пляжи, цветы на трассе о сбитом незнакомце и памятник о двух расстрелянных юных партизанах под скалой, аэропорты и виноградники, банк и вино. Зачем Банку России вино? Мы ждём, задирая головы к небу, пока пройдёт вертолётный клёкот, чтобы можно было писать чистый звук и запустить съёмку. “Греф за маслом летит, забыл купить в первый раз,” — шутим. Политически неопределённое небо, политически неопределённый песок и чужие деньги на территории со спутанным временем жизни. Мы спускаемся на обеде к морю, думаем пройти вниз у корпусов старых, советских дач высших чинов, потому что и нет здесь другого пути, но нас останавливает ещё издалека забор. Нам говорят — ближе не подходите, там ФСОшники, дача Матвеенко. Мы киваем, уходим назад, но скоро всё равно звонят, жалуются, что мы смотрели. И я думаю о том, как это странно: мы смотрели, но не видели, а в ответ смотрели на нас и видели. Какой-то потрясающий вариант Диди-Юбермана и раскола зрения — взгляд на наш взгляд. Предупреждающий, как выстрел.

Я пытаюсь понять, живут ли эти люди в реальности «как будто бы»?

Мы сидим на берегу моря под туарегский блюз из моего планшета, она говорит: «Мы будто бы сейчас в Марокко.»

На что это похоже?

Наверное, на Норвегию, не знаю.

На Норвегию (наверное) похоже Ласпи. Сочные зеленые луга, окружённые горами и сосновым лесом, покрыты тенью сейчас. Только графичные очертания. Мы выскакиваем на одну сцену на улицу, но всё застывает на некоторое время: мы видим, как над линией гор летит стройная вереница огоньков, спутники Starlink, глобальность глобальности, все шестьдесят — мы считали, we appreciate power, подобно бессмертным древним застываем в религиозном почтении перед чужой сиятельной амбицией. Караван странных существ неровным, живым строем уносит свои нечеловеческие задачи вдаль. И дольше века длится день. На этот раз мы сняли всё.

Ялта

Ялта

** **** *** *** ** * * ** * ** ** *** * ***** * * ** *** * *** ** **** ** *** ** *** ** *;** ** ***

Мы снимаемся с места и едем во временные приюты смотреть сны, а поутру отправляемся на новую точку выстраивать, вылепливать чужое воображение, которое в конце концов станет коллективным. Наше и всего, что способно быть в кадре, вне кадра, за кадром. Монтаж, мне постоянно говорят, спасет. От солнца, тумана, забывчивости и изменчивости, движения теней, ветра, отклонений скорости. Не спасает. И всё, что есть, выплескивается наружу нескончаемой волной, становясь чужим “как будто бы”. И так много, много раз, пока наконец окончательно не снесёт последнее устойчивое Место.

Представь, как красивая женщина, актриса выходит на бетонный край самостройных фавел над морем и смотрит в упор вперёд; спустя несколько

“…лет сюда будет выходить Кабаева, снова беременная, и просто вот так. Стоять. Понимаешь? И такие вещи неотвратимы. С этим ничего не сделаешь. Это море… просто космическое. Есть в этом кое-что ужасное. То, что нравится нам, может понравиться и кому-то другому. И это страшно.”

Кажется, что здесь существует только четыре стихии. Политика, Климат, Медиа и Время. Это чувствуется, угадывается, слышится — в небе, в стройках, в плакатах и вывесках, в лесах и пляжах, на сиденьях автобусов, крепостях, штольнях, заброшенных целлофаном и декорациями от других съёмок, в наших обедах и билетах обратно.

Инкерман

Инкерман

**. *

Конечно, в крайний день я думаю оказаться на пляже,

Слои на гальке и узоры дают угадывать очертания прошлых искривлений и пород, сцементированных временем, сжатых друг к другу моллюсков и скелетов — само сплавленное время. Я пытаюсь понять, что за цемент сжимает нашу реальность. Экраны, автомобили, медиапространство, самолёты? С кем я буду лежать в будущем галечным камне? И кому я буду принадлежать тогда под небом, окружённым глобальным-глобальным интернетом?

Я счастлива, что алгоритмический взгляд моей камеры не способен понять этот закат. И мне остается только забыть его после. Навсегда.

Subscribe to our channel in Telegram to read the best materials of the platform and be aware of everything that happens on syg.ma

Author