Эрнан Ривера Летельер. «Искусство воскрешения»

Antonina Balashova
15:18, 10 августа 2017874

Эрнан Ривера Летельер — звезда современной чилийской литературы, лауреат многих международных литературных премий, кавалер ордена Искусств и литературы Франции.

Представляем главных героев его романа «Искусство воскрешения» (2010) — «народного святого», проповедника и мистика Доминго Сарате Вега, более известного как Христос из Эльки (1898-1971), и легендарную благочестивую блудницу Магалену Меркадо.

Перевод с испанского Дарьи Синицыной.

Христос из Эльки 

Доминго Сарате Вега, более известный как Христос из Эльки, даже не представлял, какое невероятное волнение духа вызывала его библейская фигура у толп последователей и почитателей в самых разных городах и селах страны, особенно у тех, кого обделила судьба, — они неизменно чутче к любому символу, аллегории или олицетворению всего, пропитанного верованиями и мистикой. Одно появление косматого брюнета с разросшейся бородой, в сандалиях и тунике, достойных поруганного Христа, повергало в истовое благоговение этих смирных духом людей, которые верили, что он наделен даром творить чудеса, предвидеть будущее и говорить с Господом и Пресвятой Девой, а еще понимает язык зверей и владеет тайнами лекарственных трав, способных исцелить любую телесную, умственную или духовную хворь. Ему приписывали святые добродетели, за ним шли, его чествовали с великим умилением, будто бы самого Сына Божия, воплотившегося в человеке, — впрочем, он сам считал себя таковым и пламенно убеждал в том во время проповедей под открытым небом, длинных речей и нескончаемых бесед. Селитряные области ничем не отличались от прочих районов. Очень многие, узнав, что Просвещенный, как некоторые его называли, бродит по пампе, звали жену, сажали детей на закорки, наливали бутылку водицы на дорожку и отправлялись под белым солнцем пустыни в даль дальнюю, чтобы услышать святое слово, прикоснуться к чудесной тунике и на коленях испросить благословения, Учитель, не откажите Бога ради. Почти все приходили к нему с распятиями и свечами и целовали руку, словно папе римскому, и не осмеливались поднять головы и заглянуть ему в глаза, поскольку считали себя недостойными столь великой милости. Упоминание его имени вселяло в них страх Божий, и многие, увидав его живьем, падали ниц к его ногам и разражались криками «аллилуйя!» и истеричными безутешными рыданиями. И хотя такие проявления веры встречались везде, где ни ступала его сандалия, на селитряных приисках рвение было сильнее всего: здесь его горестную пророческую фигуру возвеличивал магнетизм одной из самых страшных пустынь на земле, его слово лучше слышалось в звездном молчании этих каторжных пределов, а важность учения соизмерялась с отчаянием здешних обитателей, ведь пампу топтало неимоверное количество фальшивых искупителей — особенно в пору выборов: они кудахтали о братстве и равенстве для рабочих и их семей, обещали падения манны из чистых синих глубин безжалостного неба и готовы были всякому даровать Рай, будто простой гектар земли. Поэтому многие из наших искренне его чтили, ведь нам хотелось верить в пришествие истинного мессии, спасителя, разом избавившего бы нас от несправедливостей, надругательств и измывательств, которым мы подвергались каждодневно. И все же, хотя вид Христа из Эльки — пылающие глаза, рассыпанные по плечам волосы, раскидистая борода библейского пророка — вызывал у последователей, прежде всего самоотверженных женщин пампы, священный трепет, он не всегда усмирял буйный дух мужчин, из которых самыми пропащими были забойщики, или солнцебитые, так мы называли вольнонаемных, дробивших камни на приисках, прожженных детин, снискавших славу самых хулиганистых и бесшабашных рабочих от Тальталя до Икике. Он старался безропотно сносить насмешки и издевки, отвечать на зубоскальство христианским пониманием и милосердием. И почти всегда преуспевал. И все же, братья и сестры, сетовал он подчас в богословских речах и поучениях, есть вещи, от которых он приходит в совершеннейшее неистовство и серчает. Во-первых, невыносим тот факт, что отдельные господа коммунисты, кичащиеся ученостью, — в то время как сами в жизни не писали ничего, кроме «да здравствует Сталин!» на стенке общественной уборной, и не читали ничего, кроме газет за обедом, что, кстати, вопиющая невоспитанность и очень дурной пример для детей, — руководствуясь моей наружностью, как то: борода и одеяние, все еще распускают слухи, будто я араб, будто я китаец, будто я индус. Даже в индейцы мапуче меня записали, прохвосты. И это еще что, божечки мои, — некоторые из упомянутых пробкоголовых сравнивали меня с Вечным жидом, не больше и не меньше. Уму непостижимо. То есть круглыми идиотами нужно быть. А второй момент, отравляющий ему существование повсеместно, но сильнее всего — в крестьянских общинах и на печальных земляных улицах выстроенных из жести селитряных лагерей, таков: ребятишки, завидев его евангельскую фигуру, принимали его за Рождественского Деда. Его просто корчило, когда орды босоногих пострелят гнались за ним и требовали на Рождество футбольный мяч, набор для игры в шарики или куклу, хотя бы тряпичную, дон Христос Мороз. Он предпочитал отмалчиваться и бездействовать перед лицом такого неуважения, ведь тут недолго поддаться на дьявольские наущения, ожесточиться духом и позабыть самый христианский стих всего Нового Завета: «Пустите детей приходить ко мне», тем самым давая недоброжелателям повод для поклепов. Как и в других частях страны, недоброжелатели и злоязыкие здесь встречаются. В первую голову, это приходские священники, держатели гостиниц, хозяева боен и гринго — управляющие приисков; свора клеветников, берущихся нагло утверждать, будто чернь радуется пресловутому Христу из Эльки исключительно из–за его облика безумного пророка, уличного проповедника, трущобного мессии, а не из–за каких-то там выдуманных чудес или исцелений, и никакой святости в его словах и в помине нет, ведь проповеди его чаще всего состоят из банальных практических советов, сентенций собственного сочинения и рецептов травяных снадобий, которыми любая, даже самая недалекая повитуха из обычного доходного дома снабдит вас без всякой показухи. Не говоря уже о возмутительных глупостях, которые он величает «здравыми помыслами на благо Человечества». Стоит только вслушаться в ту ахинею, что несет заштатный Христосик, и сразу станет ясно: он просто-напросто темная деревенщина, а выдает себя за пророка Всевышнего; это же ни в какие ворота не лезет, к примеру, такая несусветица: христианам не положено вкушать моллюсков, ибо все происходящее из моря — яд; или: Благой Господь не велит убивать птах и всякую мелкую тварь, кроме как в случае крайней необходимости; или: мирянам следует окуривать благовониями свои жилища самое меньшее раз в две недели при закрытых окнах и дверях. Такие вот, с позволения сказать, откровения. И чтобы добить собеседника, хулители припоминали один из любимейших советов пророка: ни в коем разе, братья и сестры, ни за что на этом и том свете нельзя удерживать ветры в кишках, ибо это наносит губительный вред организму и может со временем привести к смерти. Вот и судите сами, победоносно предлагали обвинители от богословия, чтó у него там за учение евангельское. Однако, помимо этих недругов, ему не давали житья поборники неподкупности и политические злопыхатели. Первые пеняли на то, что в каждую речь при большом стечении народа Христос из Эльки умудряется к месту и не к месту впихивать слова благодарности Чилийским карабинерам, ведь во многих селах и городах, куда он является сеять святое слово, они принимают его и пускают на ночлег в казармах. А вторым, политическим противникам, видите ли, претило, что в своих якобы душеспасительных речах чокнутый проповедник не забывал нахваливать дона Педро Агирре Серду, президента Республики, скончавшегося на своем посту год назад и, по его мнению, одного из лучших вождей, каких довелось иметь стране. «Народ ценил и любил его, словно доброго соседа», — воодушевленно распространялся он. «Я сам видел: в день кончины в каждой школе его горько оплакивали, а перед бюстом или фотографией зажигали свечи». Но все эти низкие нападки его не трогали, ибо за ним была сила убеждения, о да, неоспоримая сила убеждения, а в придачу к ней — роскошный голос, способный, по свидетельству самых верных его почитателей из пампы, растопить и каменное сердце. Достаточно хоть раз увидеть, как люди простираются перед ним ниц и отрешенно слушают, раскрыв рот, словно за нехитрыми народными мудростями и простыми словами — иногда он еще и коверкал их — им слышалась сокровенная истина бездонной вселенной. У женщин же — не только в пампе, но везде, где бы ни появлялся кочевой проповедник, — находились иные, менее благочестивые поводы следовать за ним и поклоняться: помимо голоса, их пленили его угольно-черные манящие глаза, гордая стать пророка, привычного к испытаниям и лишениям странствий, а еще он такой высокий и сильный, Боже Праведный, кума, скажите еще, что вы со мной не согласны, и да простит меня Святая Дева за грязные мысли. Он, со своей стороны, всячески старался не разочаровать их. Церковной доктрине, предписывающей посланцам Божиим целибат, он не стеснялся с воодушевлением — ярым воодушевлением — противопоставлять всем понятную библейскую заповедь: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю». Более того, в редкие часы досужей беседы с самыми верными апостолами утверждал, что плотское воздержание есть извращение, возможно самое скверное из всех. И потому он и не думает его придерживаться.

Кроме как на Страстной неделе, разумеется. Христос из Эльки выказывал такую последовательность в этих делах, что с самого начала служения не переставал искать Марию Магдалину, которая бы сопровождала его на крестном пути, верующую и примерную христианку, которая, ко всему прочему, любилась бы с ним от всего сердца и без жеманства. Ему попадались всякие женщины, но ни одна не обладала железной волей и духом самопожертвования, необходимыми для точного исполнения библейской роли — включая омовение ног, — и вскоре они переставали усматривать прелесть в апостольской роли, уступали мирским соблазнам и, недолго думая, бросали его ради первого попавшегося завалящего Вараввы. Иные сумасшедшие, мнящие себя Девами Мариями, не годились и в дьяконши. Часто к нему липли гадалки и провидицы. Они заговорщицки подмигивали и охотно соглашались пойти с ним на край света, но он тут же раскусывал ветрениц, рассчитывавших у него под боком поправить свои цыганские делишки. Таких бабенок он чурался, как бесов. И ни одна и в подметки не годилась Марии Энкарнасьон. Святой Дух, Предвечный Отец, Царь Царей, как же он по ней тоскует! За все нелегкие годы она одна сообразовала свою жизнь с Писанием. Мария Энкарнасьон, юная круглая сирота, присоединилась к нему в первые дни служения, когда он еще не нес божественное слово дальше провинции Лимари. И так предана была его Мария Энкарнасьон христианской любви, что ежедневно для достижения святости подвергала свое тело тяжким истязаниям. К несчастью, слух об этом умерщвлении плоти дошел до ее родственников, чурбанов, которые в делах божеских разбирались, как свиньи в апельсинах, а потому не замедлили силой забрать ее — предварительно обвинив его в похищении несовершеннолетней — и навечно заточить в монастырь в селении Викунья. Ничего не поделаешь. Отец Предвечный дал, Отец Предвечный взял; хвала Предвечному Отцу!

Магалена Меркадо

Cмуглая, светло-каштановые волосы, будто чуть прикрытые глаза, глубокие зрачки — такова была Магалена Меркадо. Мягкие изгибы и томные движения ее тела оставляли в воздухе чувственный след словно бы больной голубки. Голубиная природа проскальзывала и во всей ее повадке, и в негромком переливчатом голосе.

Кое-кто утверждал, будто такие голоса созданы для спальни.

Возраста, как, впрочем, и всего остального о ней, никто не знал. Мужчины насчитывали от двадцати пяти, может, чуть больше, до тридцати пяти, может, чуть меньше. Она не только веровала в Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святаго, но и истово поклонялась Богоматери Кармельской. В спальне у нее стоял образ Святой Девы почти в натуральную величину, выточенный из дерева и всегда окруженный свечами и бумажными цветами.

Те, кто склонялся к мысли, что она прибыла вместе с малахольными, рассказывали в подтверждение своей правоты, будто Святую Деву заодно с бронзовыми канделябрами Магалена Меркадо добыла в опустелой церкви очередного заброшенного прииска, благо в пампе таких хоть отбавляй. Их противники в споре утверждали обратное: блудница явилась с юга по собственной воле — хоть и почти в одно время с чеканутыми, вскоре после приезда приходского священника, — и они собственными глазами видели, что, когда она сходила с поезда, при ней уже был скрепленный железными скобами огромный, словно гроб, сосновый ящик, где и хранились канделябры и Святая Дева.

Большая часть обитателей Вошки — за исключением разве что самых сведущих, то есть тех, кто поближе к начальству, — не могли взять в толк: каким боком проститутка, которая поначалу работала прямо в комнатушках холостяков, за несколько недель добилась от компании, чтобы ей выделили дом? И каким еще боком после массовой уличной драки, затеянной голыми и пьяными, будто пьяные вишни, шлюхами в День святого Лаврентия, покровителя шахтеров, — одни бились перочинными ножиками, другие тыкали во врагинь ножницами, третьи приспособили для защиты и нападения булавки и вязальные спицы, — и последующего их выдворения из лагеря ей единственной, «богородицыной потаскухе», удалось остаться и по-прежнему заниматься своим ремеслом? Спору нет — она одна не участвовала в стычке, но все равно поползли слухи, будто гринго-управляющий сделал ее своей официальной любовницей.

Сперва клиенты конфузились и мялись при виде алтаря в углу комнаты, предназначенной для утех, а некоторые особо богобоязненные даже бывали не в силах осуществить то, за чем пожаловали. Образ Святой Девы, — метр двадцать в высоту, ручная резьба, — поражал нездешней красотой. И Магалена Меркадо нашла разумный выход: каждый вечер, перед началом приема «прихожан» — как сами себя окрестили ее завсегдатаи, — она преклоняла колени, горячо крестилась и укрывала Деву с головой синим бархатным платом.

— Я тут скоренько, Индианочка, — шептала она.

Магалена Меркадо не скрывала неприязни к священникам, в первую очередь к вошкинскому падре, которого, если ей верить, знавала еще в родном селении, но посещала все мессы до единой. Несколько секунд спустя после начала на цыпочках, бесшумно, словно призрак, вплывала в церковь и садилась в последнем ряду слева.

Толстый, пунцовощекий, страдающий тиком падре с бегающими глазками заходился в приступе яростного кашля, и на уголках губ у него выступала пена, когда ему намекали на возможное прежнее знакомство с блаженной проституткой. Чаще всего, завидев ее в храме, он делал вид, будто ничего не замечает, и вел службу, как обычно. И все же иногда, особенно по воскресеньям, когда народу собиралось больше всего, он в сбившейся набекрень столе вдруг принимался потрясать Библией и проклинать блудницу с амвона словами 16-й главы Книги пророка Иезекииля, откуда старался выбрать самые хлесткие стихи. А если уж на душе у него было совсем гадко, он с отвращением обрушивал на нее всю библейскую артиллерию: Посему выслушай, блудница, слово Господне!… Я буду судить тебя судом прелюбодейц… за то вот, Я соберу всех любовников твоих, которыми ты услаждалась… предам тебя в руки их, и они раскидают возвышения твои, и сорвут с тебя одежды твои, и возьмут наряды твои, и оставят тебя нагою и непокрытою. И созовут на тебя собрание, и побьют тебя камнями, и разрубят тебя мечами своими. Сожгут домы твои огнем и совершат над тобою суд перед глазами многих жен; и положу конец блуду твоему, и не будешь уже давать подарков.

И все же любой из нас, вошкинцев, мог засвидетельствовать, что Магалена Меркадо куда благочестивее любой ханжи из худосочной католической общины. Она прибегала к покаянию и постилась дважды в неделю, ежеутренне и ежевечерне преклоняла колени в молитве Святой Деве и обладала таким безграничным великодушием и любовью к ближнему, что единственная из всего поселка приютила несчастного безумца дона Анонимо, когда компания вышвырнула его на улицу без выходного пособия.

Она выделила ему место в том уголке дома, где его не беспокоили ежедневные хождения клиентов туда-сюда, ухаживала за ним, когда он простужался, лечила раны на голове, причиненные камнями из мальчишеских рогаток, и укусы бродячих псов, которые иногда нападали на него в пампе. По выходным подравнивала ему бороду и стирала запыленные обноски, достойные робинзона пустыни. Накануне праздников — особенно церковных — ставила его в цинковый ушат, хорошенько терла импортным мылом, окатывала из ведра, вычесывала вшей (пока он не стал брить голову наголо) тем же костяным гребешком, которым каждый вечер пользовалась для этой цели сама, делала пробор и умащала бриллиантином — хоть сейчас отправляй на танцы в Клуб служащих. Юродивый без единого слова — меланхоличный мотивчик захлебывался под струйкой воды из ведра — покорно и тихо, словно беспризорная зверушка, ждал, пока его приведут в порядок.

Магалена Меркадо так пеклась о бедолаге, что кумушки в очередях в пульперию стали судачить, мол, «богородицына потаскуха», добрая душа, не только привечает и кормит Дурачка-с-Помелом, но и, не поверите, кума, Господи, помилуй нас, грешных, раз в месяц дает ему «вставить свечку в подсвечник».

— Нет, вы только представьте.

— Это ж какой сердобольной надо быть.

— А я о чем, дорогуша.

Под вечер Магалена Меркадо покрывала голову черной шелковой мантильей и, покачивая бедрами, словно киноартистка, отправлялась за покупками. Поселок только и ждал этого зрелища: неугомонные матери семейств возмущенно высовывались из окон и долго шушукались, мол, хватает же некоторым наглости расхаживать тут в разгар дня, будто так и надо, ишь ты, а с виду и мухи не обидит; ребятишки, раскрыв рты, в восторге бежали за нею следом — красавица всегда дарила им сласти и картинки со святыми, которые можно сменять у друга на те, что раздает священник, а все мужчины, рабочие и служащие, холостые и женатые, здоровались с ней и учтиво снимали шляпы, галантно уступали дорогу на перекрестках, открывали двери магазинов и пропускали без очереди в кино или в пульперию.

Обитатели холостяцкого барака, самые верные прихожане Магалены Меркадо, обожали ее, будто святую покровительницу. Мало того что в деле ей не было равных, — когда у кого-то не хватало на кружку пива, на курево или мексиканскую картину с песнями и сценами крестьянской жизни, она одалживала сколько надо, и не переживайте, милый станочник, вот получку получите и вернете. А если в день получки у рабочего с компанией не сходились счета, она запросто обслуживала его в долг, тщательно записывая каждый раз в «мою большую тетрадь», бухгалтерскую книгу от щедрот дона Тавито, престарелого писаря.

Полное имя последнего было Густаво Колодро. Он степенно носил пастеровскую бородку и шляпу с большими полями. На спине топорщился маленький горб, делавший его похожим на грустного шута. В минуты досуга он либо сидел на площади — всегда на одной и той же скамейке и в одной позе: нога на ногу, руки сложены на коленях, туловище чуть вывернуто, чтобы горб не мешал откинуться на спинку, — либо сочинял стихи в духе Беккера, буколические опусы, которые с чахоточной меланхолией декламировал на каждом артистическом вечере в поселке. Разумеется, как и большинство мужчин в Вошке, дон Тавито был без памяти влюблен в Магалену Меркадо. Злые языки утверждали, что всю жизнь злополучный приказчик только и любил, что продажных девиц, ибо никто больше не соглашался обнимать и ласкать его безобразное тело, и всем им читал любовные стихи и рассказывал вечную историю про веточки шалфея.

Магалена Меркадо не стала исключением.

И ей однажды вечером — «полным белых тучек, словно алюминиевых рыбок», по образному выражению поэта, — после того как «возлечь» с нею («Я пришел возлечь с вами», — всякий раз молвил он, входя в дом), дон Тавито поведал, почему блудниц называют шалавами. История так понравилась Магалене Меркадо, что она тоже стала пересказывать ее каждому встречному и поперечному:

— В стародавние времена, сударь, на двери домов терпимости вешали веточку шалфея — от слова «шалфей» слово «шалава» и происходит. Считалось, что шалфей приносит удачу, привлекает людей состоятельных и отпугивает нежеланных гостей.

Позже Магалена Меркадо выяснила из брошюр Христа из Эльки, что листочки шалфея, если их приложить к вискам, превосходно помогают от головной боли.

Ее беспримерное человеколюбие достигло вовсе уж недосягаемых вершин через несколько дней после объявления забастовки. Она явилась в волнующееся профсоюзное собрание и попросила слова. Слово ей дали, и с умопомрачительными интонациями томной наложницы (дону Тавито в ее голосе слышалось пение скрипок) она заявила, что желает поддержать трудящихся товарищей в нелегком деле стачки и, по образу достопочтенных сеньор, устроивших общий котел, чтобы никто в лагере не голодал, намерена организовать своего рода «общий котел любви» на все время противостояния с властями. Посему холостые трудящиеся товарищи, буде пожелают, могут всегда заглянуть к ней и спокойно отвести душу в долг, правда, обязуясь, сразу же по удовлетворении приисковым начальством их требований, выплатить ей с учетом повышения жалованья.

Предложение было встречено единодушным восторгом. Собрание разразилось оглушительными восхищенными овациями, криками и свистом. Холостые рабочие пришли в такое возбуждение, что позабыли об остальных делах на повестке дня, и, ликуя: «Ура Магите! Да здравствует Магита!» — вынесли ее на улицу на руках.

— Да ее, шлюшку нашу родимую, только к святым причислить! Скажи, браток?

Вот поэтому-то, дружище, все мы, узнав, что Магалену Меркадо разыскивает Христос из Эльки, встревожились. У каждого душа заболела за судьбу нашей давалочки, щедрее и честнее которой не сыщешь во всей пампе, как ни ищи. Чего доброго, сказали мы друг дружке, нависая над раскачивающимися, будто палуба, столами в кабаках, утаптывая пыль на городошной площадке, сдавая колоду за игральными столами в профсоюзе, чего доброго, растерянно сказали мы, этот сраный проповедник, который невесть откуда свалился на наши головы, удумает отвратить ее от мирской жизни, а представь, кореш, убедит он ее, и Мага наша подастся в монашки и запрется на всю оставшуюся жизнь молитвы читать.

— Что-то не улыбается, а?

Вот поэтому-то, едва стемнело, мы пробрались в переулок, где жила Магалена Меркадо, посмотреть, что у них, чертей, там творится. Расшугали котов, заткнули пасти псам, пинками разогнали свиней и коз, бродивших где им вздумается. Первые из нас, кто приник к дырам в цинковых стенках магалениного домишки, с беспокойством узрели нечто, с первого взгляда очень похожее на церемонию обращения: в полумраке кухни — из угла наблюдала привязанная за лапку рыжая курочка — Магалена Меркадо, преклонив колени перед Христом из Эльки, казалось, горячо молит об отпущении грехов. Но тут же нам и полегчало: к счастью, то, что мы было приняли за покаяние, оказалось, землячок, неистовым отсосом у страждущего.

Картина открывалась благостная: в неверном желтом отблеске свечей Магалена Меркадо стояла на коленях на земляном полу и порывисто — движения отдавали скорее сокрушением, чем сладострастием, — утоляла жар чресл святого. Он сидел на деревянной скамье, откинувшись спиной на стол — руки разведены в стороны, как на кресте, туника задрана до пояса, траурные трусы холмиком улеглись вокруг пыльных сандалий, и — тяжело-тяжело и часто-часто дышал, уставив лицо вверх. Робинзоновская борода и предсмертная маска вожделения на лице в дрожащей игре света и тени рисовались уродливыми и нелепыми.

В углу кухни тлела жаровня. Рядом еще не остыл до половины налитый знаменитый фаянсовый таз в цветочек, которым Магалена Меркадо воспользовалась вовсе не для омовения ног Учителя, а для обязательного подмывания гениталий, от которого не смел уклониться ни один из ее прихожан, будь он хоть сто раз святой и премудрый и как ни торопись он вновь отправиться в странствие по пустыне — такие планы проповедника рисовались воображению Магалены Меркадо.

Она понятия не имела, зачем на самом деле к ней пожаловал Христос из Эльки. Он же и подавно не подозревал, чем намеревалась заниматься Магалена Меркадо в ближайшие дни. Ясно одно: эта загадочная распутница в точности обладает качествами, необходимыми его провожатой. Именно такую он искал с первых дней служения, точнее, с того самого дня, когда после вмешательства сил правопорядка — никогда ему не забыть тех горьких событий — и трехдневной отсидки в карабинерской темнице у него отобрали Марию Энкарнасьон.


    Добавить в закладки

    Автор

    File