Стихи и поэтические этюды, оставленные здесь, написаны изнутри странствия — воображаемого и реального — в Беслан. Это было не столько движение к terra incognita, сколько паломничество к Истории, и поиск встречи с полнокровным, изливающимся сердцем. Весь путь длился в одиночестве, с глубокой интуицией того, что еле уловимо искомое придёт навстречу; придёт из темноты прошлого тихо и пронзающе ясно. Сердце горело скорбно, и не было способности принять событие как тяжелую историческую данность. Поэтому я дала себе сокровенное обещание говорить изнутри той страшной этатистской стихии, в которой мы оказались за последние годы.

Россия пьет горечь Беслана по сей день.

Встреча

Фатима (فاطمة — отнятая от груди), обретенное через тебя полнокровное сердце лежит нетронутым. В твоём доме скудная пища. Ты чистишь нам гранат руками, которыми ставишь и гасишь свечи: служение мертвым совершается в одиночестве. Ты следишь за полнотой воды, чтобы сгладить необратимое.

В белом застывшем воске фигура женщины, творящей дела милосердия.

Приглашение

Безвременно проваливающиеся в поволоку горные жены, на перистом высечении воздуха, что выпряден рыданием сегодняшним, завтрашним. Они утоляют жажду растекшимся горем: обволакивающий, жгучий ронг из золотых сосудов поднебесья. Они снятся без засыпания, и говорят волглой ретиной глаз о своей неутешимости. Каждый, кто идет к ним, читает пепловую книгу имен. Прозрачных имен непреходящая кудель, издалека протяженная до хрусталя земных колен. Было заметно в немении, как те женщины обрыва кровоточили всем телом, вплакивая глубокие соляные копи в палящем полдне слабых пересечений. Оммен, Хуыцау, оммен.

(Сентябрь — рухӕны мӕй — месяц когда ревут олени; — сухой месяц (выгорает трава, опадают листья); хорӕрдӕн — месяц жатвы хлебов; сӕндуцӕны мӕй — месяц приготовления вин).

Первое золото лепестка

Она вскармливает своей наготой,

сладким молоком и кровью,

сцеженными в маленькую ложечку.

Она поит телесными каплями,

Кормит цветками,

И тихо плачет.

Он стирает белым

тяжёлую кровь, —

свое отражение —

На коленях.

Кровь высыхает;

Он скоблит её ногтями,

Рыдая.

Опрокинутые чаши очей.

Всё иссушилось,

Нечем набухнуть.

Утешение — один только белый сгусток в пустом зеве.

Прободенное тело легчает.

Мы что, столь плохи,

Ведь мы только плачущие.

Первый и второй осенние дни осушают нас,

Третий день оцветает нами.

Мы молимся взглядом перед выстрелом,

Среди посторонних,

принесших безжалостный и палящий воздух.

Темные головы в венце из черного стебля

Разгораются.

Сердце,

видимое насквозь:

Оно удерживает только посмертный холод,

Когда вокруг большая засуха.

Третий день

Оцветение

Осень берёт каплю на память.

Рассветает плач —

Всенощный дождь.

Кто поет посреди ада

Мы видим:

Серебристая пыль оседает на темя,

И её черные пряди сгорают дотла.

Мы видим, как предаем.

Да будет дух твой светел

Подаяние от мёртвых легло в ладонь каждому:

прядь угольных волос,

осколок,

россыпь зубов

— все стало безвременным.

Теперь оно колосится без имени.

Нельзя напиться,

Больше не напоить рта.

Только глаза продолжают течение Терека.

Её глаза

Над обрывом.

В тот год будет дождь,

Розовый бархат обуглится,

За разверстым рубцом останется ожидание.

Выстаивая в темных опустевших окнах

всегда ждать,

Даже если дождь непрогляден.

Потом мы все замолчим

Это страшная тишина

Мы готовы умирать

под Деревом печали

Мы готовы, лишь бы беспамятствовать поседевшим сердцем.

Свет не говорит с нами

Мы — сгорело, опепелилось.

Какое красивое утро

Первый белый день

Посмертное

Тис, алый прилив,

вещи, объятые поцелуем,

на постели умерших.

Бельмо небесных Очей

это сама высь.

Только наполненные расставанием земные глаза разглядывают дальний простор,

простор, где материнство собирается в соцветия.

Ива стоит и безмолвствует, слепящий закат,

глаза её, заполненные разлукой,

её пейзаж, где смерть не наступит — всё с болью недвижно и ласково:

Осязаемая пустота.

Каждое утро тис и течение реки