— Давайте запечатлеем этот миг! Становитесь сюда, чтобы величественный Телика стал свидетелем нашей радости. А теперь дружно скажем: Теликаааа!  — призывает нас экскурсовод.

— Теликааааааа! — разносится эхом в предзакатном воздухе голосами русско-никарагуанской экскурсионной группы.

После совместной фотографии у подножия скал экскурсовод указал путь к вершине, к сердцу огнедышащей горы — действующего вулкана Телика. Он обещал, что восхождение займёт всего три четверти часа. Но, глядя на грозные очертания могучих склонов, казалось, что это путешествие к кратеру растянется на целую вечность. Не меньше двух томительных часов. Вечером вулкан казался особенно массивным: ветер подхватывал пепел с его боков, и в лучах заходящего солнца вся гряда выглядела как огромная тёмная стена, от которой исходило спокойное, но ощутимое напряжение.

 Я допустил большую ошибку. Забыл взять с собой воду. Пока поднимаешься по массивным камням, а на вершине клубятся плотные тучи дыма, медленно приближающиеся к тебе, хочется хоть немного передохнуть. Даже несмотря на то, что солнце к тому моменту стало менее активным, жажда преследовала меня на протяжении всего подъёма. Запах серы периодически ударял в нос, смешиваясь с горячим вулканическим воздухом, и от него пересыхало в горле ещё сильнее. 

В те минуты я представлял себя индейцем XII века, который взбирается на вершину, чтобы принести жертву огнедышащему божеству. Вулканический культ в Никарагуа действительно был силён. Среди племён никарао и сутиаба, чьи поселения находились рядом с действующими вулканами, существовало убеждение: когда вулкан извергается — это гнев могущественного духа, недовольного принесёнными дарами. Его нужно задобрить, чтобы предотвратить новые беды. Могущество вулканов в Никарагуа подчёркивается их гигантскими размерами и сложным строением. 

Когда испанцы в XVI веке впервые добрались до никарагуанского вулкана Масайя, они прозвали его «адом»: массивное основание казалось входом в преисподнюю, а кратеры — геенными огнями. «Бравые» конкистадоры, убивавшие тысячи индейцев по всей Центральной Америке, настолько испугались природного чуда, что установили рядом с кратером огромный крест, который, по их мнению, должен был отгонять чертей от поселений. 

 Про Телику в испанских хрониках таких историй почти нет: его строение меньше напоминает «адское ложе». Когда я поднимался наверх, то возникло ощущение, что вулкан — это гигантский осколок земли с глубоким дном и крутым обрывом. Не успеваешь оглянуться, поднимаясь по расщелинам, как уже оказываешься возле кратеров. Однако огненной бездны внизу не видно. Только плотные клубы дыма и пепла, которые окутывают тебя с ног до головы. На вершине я как будто смотрел мелодраму: глаза постоянно слезились и солнцезащитные очки не спасали от пепла. Ветер, казалось, нарочно швырял в лицо пепельные иголочки. Каждый порыв был напоминанием о том, что над нами кратер живого вулкана, который может проснуться в любой момент.

 Если говорить о конкистадорах, несколько заметок о вулканах они всё же оставили. В 1529 году произошло одно из мощнейших извержений Телики. Современные геологи отмечают, что его уровень достиг показателя VEI-4 — одного из самых сильных типов вулканической активности. Испанский историк XVI века Гонсало Фернандес де Овьедо, живший тогда в «Индиях», в своей работе Historia general y natural de las Indias писал о «дымящихся холмах», подразумевая ближайшие вулканы Марибийос, которые, по его словам, «затопили» округу дымом и пеплом.

 Хотя точных свидетельств о последствиях извержения Телики не сохранилось, можно предположить разрушение значительного количества поселений и сельских угодий. Вулкан извергался и позже, причём сильные эпизоды приходились уже на XX век — в 1937 и 1948 годах. Эти события описаны подробно: вулкан выбрасывал огромное количество дыма и пепла в течение нескольких дней, фиксировались подземные грохоты, постоянные толчки, яркие электрические разряды в кратере. Сильный запах серы вызывал желудочно-кишечные и дыхательные расстройства у жителей ближайших городов и деревень, а посевы и хозяйства нередко оказывались уничтожены. 

 Телика проявлял активность и в XXI веке. Последний раз в 2022 году, когда он ограничился мощным выбросом пепла. Экскурсовод предупредил нас, что вулкан способен извергнуться и сейчас, «в любой момент», выбрасывая раскалённые камни и тучи густого дыма. К счастью, мы не стали свидетелями яростной активности и начали спокойный спуск. Но вместо огненной лавы нас встретил тропический ливень. Всего за пять минут он промочил нас до нитки. Укрыться было негде: у самого вулкана почти ничего не растёт. Поэтому пришлось спешно продвигаться вперёд, подсвечивая путь фонариком, чтобы не оступиться и не свернуть шею.

 Дождь хлынул так резко, что туман из пепла, висевший над склоном, в одно мгновение растворился. Вода стекала по камням мелкими серебристыми потоками, превращая сухой вулканический песок в густую серую массу.  За двадцать минут мы спустились с Телики и запрыгнули в джип, на котором должны были вернуться в город Леон. Несмотря на то, что я был полностью промокший и вместо тропической жары ощущал ледяной холод, впечатления были невероятно яркие. Ещё месяц назад, сидя в московской квартире, я и представить не мог, что буду карабкаться на действующий вулкан и спасаться от тропического дождя, прыгая по скалам. У меня на тот момент были другие мысли.

Оказаться в Никарагуа 

 Сентябрь этого года. Я сижу у себя дома в Москве и смотрю третью часть «Крестного отца». Трилогию я видел ещё лет пять назад, но именно сейчас она задела и впечатлила меня. На душе — лёгкая грусть. Я ушёл с двух работ, окончил университет. Это были места, к которым я привык, где я работал и учился со своими близкими друзьями, которых безумно люблю.

Вскоре мне предстояло сесть на самолёт до Никарагуа, где я должен прожить год. Когда в январе 2025 г. появилась возможность поехать туда работать, я согласился почти без раздумий. Такой шанс может больше не представиться в жизни. Да и смена обстановки была необходима.

 Я уже много раз бывал в Латинской Америке: четыре года жил в Перу в детстве, затем три года в Аргентине, будучи подростком, и всё это время оставался там как сын дипломата. Поэтому опыт не был совсем новым, но теперь он стал гораздо глубже. Я могу писать тексты, исследовать политику стран региона, чего в юности делать не мог. 3 октября я сел на самолёт до Стамбула. Впереди почти двадцать часов перелётов: сначала до Панама-Сити, где можно переночевать, а не ждать в аэропорту, затем — до столицы Никарагуа, Манагуа. На этот раз дорога оказалась удивительно лёгкой, а за время пути я успел примириться со своей грустью. Впереди много дел. Как говорил Сапковский: «Что-то заканчивается, что-то начинается».

 По приезде я сразу взялся за работу: анализировал выборы в Гондурасе, внутреннюю политику Сальвадора и многое другое. Но в гуще политических событий мне захотелось заняться историей Никарагуа, написать материал на тему. И вот в начале ноября группа коллег из посольства предложила присоединиться к экскурсии на вулкан Телика близ города Леон. Я согласился. Хотелось описать свои наблюдения за вулканом, а заодно и написать об истории региона.

 Местность вокруг Леона хранит длинную память: следы индейских поселений, колониальные завоевания, войны за независимость. И вулкан Телика на протяжении всех исторических перипетий региона оставался факелом, притягивающим людей, живших рядом с ним и одновременно отвергавших их своим пламенем.

Город Леон 

Для того чтобы добраться до вулкана Телика, в первую очередь нужно сесть на автобус от Манагуа до Леона. Город был основан в 1524 году конкистадорами и сразу стал одним из крупнейших поселений испанцев в Новом Свете. Он был спроектирован как опорный пункт колониальной власти, с прямыми улицами, площадями и церковью — символом новой веры. Здесь активно развивалась торговля, а прибывшие в Новый Свет испанцы начали массово выселять индейцев, освобождая землю под собственные поселения. Рядом с городом появились шахты, в которых добывали золото. Этот район особенно богат на этот ресурс.

В 1594 году Леон пережил крупное землетрясение, разрушившее значительную часть домов. Оно повторилось в 1610 году, после чего колониальные власти приняли решение перенести город западнее, примерно на двадцать миль от прежнего места. Старый Леон постепенно был поглощён землёй и пеплом. Постоянные извержения вулкана Момотомбо погребли его под слоем лавы и камня. Новый город, напротив, начал процветать.

 Когда въезжаешь в Леон, сразу бросается в глаза неприглядная нищета. Вокруг громадного Кафедрального собора — самого крупного в Центральной Америке сидят люди, просящие милостыню. Такая же картина наблюдается и возле готической церкви Заргоса, где жители просят у прохожих деньги на еду. Улицы города грязные, дома либо сильно обветшали, либо покрыты плесенью. Влажный, тяжёлый воздух держит запах сырости и пыли, а от стен отваливается штукатурка. Эта картина напоминает «Печальные тропики» Леви-Стросса: при всём богатстве природных ресурсов, многообразии культур и благоприятном климате здесь, под палящим солнцем, процветает нищета.

Над всем городом возвышается Кафедральный собор, построенный в 1814 году. Когда мы вошли внутрь, там шла воскресная служба. Священник возносил молитвы Богу, упоминая и мученика, национального героя Никарагуа Аугусто Сандино. Прослушав проповедь, мы стали рассматривать фрески. Здесь есть и классический сюжет казни Иисуса Христа, и весьма нетипичный: шестая остановка Крестного пути, где Христос несёт крест на Голгофу. 

 Внутри собора есть лестница, ведущая на крышу, откуда можно увидеть весь город и ближайшие вулканы. Поднявшись наверх, открывается панорама, как будто взятая из пёстрых страниц «Ста лет одиночества». Но вместо деревянных домов Макондо видны черепичные крыши, пальмы, дороги, по которым медленно идут старые пикапы, и вдалеке — бурлящий дымом и огненным дыханием вулкан Телика. Чётко просматривается дорога, ведущая к нему как тонкая линия, исчезающая в пыли и жаре.

Спустившись с собора, мы направились прямо туда.

Печальные тропики

 Дорога от Леона до Телики тянулась через густые, влажные джунгли одноимённого заповедника. Подняться на вулкан — весьма непростая задача. На легковой машине это почти невозможно. Совсем другое дело -поскрипывающие пикапы, на которые нас пересадили. Мы медленно продвигались по разбитой дороге, пересекавшей зелёный лабиринт. Время от времени на пути возникали коровы, лениво переходившие тропу, мелькали тени лошадей, а из зарослей доносились пронзительные крики обезьян и яркое щебетание попугаев. Справа и слева, среди пышной растительности, виднелись небольшие деревни индейцев сутьяба. Их дома были бедны и тесны. Хотя в них живут большие семьи, размеры построек едва достигают размеров наших хозблоков. Соломенные крыши пригибались под тяжестью дождей, а вокруг тянулись низкие заборчики из колючей проволоки. Жизнь общины сутьяба сегодня тяжела. И эта тяжесть имеет глубокие исторические корни.

 Сутьяба поселились у подножия Телики в XII веке, придя сюда с юга Мексики. У них был собственный язык, исчезнувший вместе с последним носителем в 1920-х годах. Письменности, как и у других народов западной Никарагуа, они не имели, у них были лишь символы и знаки, нанесённые на керамику. Археологи находили фигурки и сосуды, связанные с культом стихий и почитанием гор. И хотя у сутьяба не существовало цельного «вулканического культа», они приносили дары к подножию огнедышащих гигантов, сохраняя ощущение единства с землёй и огнём.

С приходом испанцев в 1520-е годы на общину обрушились годы бедствий. Конкистадоры изгоняли индейцев с исконных мест, а на месте их деревень возникали новые поселения. Так появился и современный Леон. В те же годы испанцы ввели систему энкомьенды. Она стала настоящим ярмом: индейцы были обязаны трудиться на «энкомьендеро» и выплачивать ему дань. Насильственная эксплуатация принесла чудовищные последствия. Если в 1520-е годы в западной Никарагуа проживало около 350 тысяч человек, то к 1570-м оставалось лишь 35 тысяч. Сутьяба, некогда одна из крупнейших общин региона, к 1610-м годам насчитывала лишь 3 тысячи человек, до конкисты их численность составляла 20–30 тысяч. Люди умирали от болезней, изматывающей работы на плантациях индиго, при строительстве дорог и добыче камня.

 Энкомьенда начала ослабевать лишь в начале XVII века. Запретили ночные работы, ввели новые нормы трудовой повинности, но всё это произошло не из гуманности колониальных властей, а из-за острой нехватки рабочей силы. Испанцы уже видели трагедию Кубы, где народ таино, насчитывавший около 300 тысяч человек в 1520-е годы, почти полностью исчез за несколько десятилетий из-за непосильных работ на шахтах. К концу XVI века на острове оставались лишь единицы таино. После частичного сворачивания энкомьенды сутьяба постепенно начали восстанавливаться численно. В середине XVII века колонисты дали общинам некоторую автономию — это способствовало развитию торговли и хозяйства. Но вскоре индейцев ожидала новая беда. Формально общины были под защитой короны, но в действительности элиты Леона сдвигали границы владений в пользу богатых землевладельцев. С приходом независимости ситуация не улучшилась: на место испанских магнатов пришли никарагуанские.

 Пик этих процессов пришёлся на XX век. Когда в 1920-е годы мировые цены на хлопок подскочили, в Леоне и его окрестностях выросли крупные латифундии. В 1940–1960-е годы владельцы хлопковых плантаций при поддержке государства массово скупали земли сутьяба, выселяя людей с родовых участков. К 1960-м годам Никарагуа стала одним из ведущих поставщиков хлопка в Центральной Америке, но число безземельных индейцев стремительно увеличивалось. Сутьяба отвечали сопротивлением: бойкотировали работу, блокировали дороги, созывали общинные советы, а в некоторых случаях доходило до нападений на плантаторов. Земельный вопрос начали решать лишь после Сандинистской революции 1979 года, когда часть земель была возвращена народу. Окончательно ситуация стабилизировалась к концу 1980-х, когда община получила юридическое признание.

 Сегодня численность сутьяба оценивается примерно в 49 тысяч человек. Их община раскинулась на западе Леона и возле вулканов. Народ хранит свои традиции. Среди них живёт идея «хорошей жизни» (buen vivir). Эта идея содержит в себе смысл гармоничного сосуществования с землёй, уважения к коллективу и ритмам природы. Согласно старинному поверью сутьяба, в полнолуние нельзя рубить деревья и кастрировать животных: считается, что в эти ночи время будто ускоряется, и активные действия могут нарушить баланс мира. Совет старейшин подчёркивает важность совместного труда. Община объединяется, чтобы убирать кладбища и общественные пространства. Но традиции постепенно меняются. Коллективные хозяйства исчезают и на смену им приходит фермерская индивидуальность. Жизнь в деревнях остаётся бедной, поддержка государства минимальна, а потому молодёжь всё чаще уезжает в города. Культура растворяется. Переселенцы смешиваются с городским населением, а память о прошлом тускнеет. Индустриальный «плавильный котёл» медленно поглощает заброшенные общины, обещая новую жизнь, но ценой исчезновения наследия, формировавшегося веками. Такова диалектика нынешнего времени.

Возвращаясь в Манагуа

 Через двадцать минут пешего спуска с Телики мы добрались до тёплой машины. Одежду можно было выжимать. Тропический дождь обрушился неожиданно и не пощадил никого. Мы спускались в полной темноте, и лишь фары джипа выхватывали куски мокрой дороги и как говорил классик, туман, густой, как молоко. Вокруг не было ни души. Деревни сутьяба не имеют электричества. Только редкие, еле различимые огоньки фонарей мерцали в глубине джунглей, словно остатки давно забытой цивилизации.

 Чтобы скоротать время, мы играли в города. За час с лишним вспомнили десятки: Бейрут, Тегусигальпу, Амман, Найроби, Ипсуич, Чебоксары, Рамаллу… Эти последовательности были смешными, но каждый новый город вызывал странную тоску. Хотелось оказаться там, пройти незнакомые улочки, увидеть людей, почувствовать воздух. Клод Леви-Стросс писал, что ненавидит туризм, видя в нём угрозу подлинной культуре. И в этом есть правда. Погоня за экзотикой превращается в новый культ потребления: настоящая культура подменяется маской «другого», притягательной и удобной. Меня всегда настораживал проект «Поезд майя» на Юкатане. Это туристическая железная дорога, которая кажется безобидной, но на деле угрожает природе и культурному наследию майя. Она превращает историю народа в сценарий для одного-единственного маршрута, лишая путешествие главного — непредсказуемости и глубины.

 Настоящее узнавание возможно лишь через наблюдение, через погружение в суть культуры, отличной от нашей. Леви-Стросс писал:

«Тот, кто ищет впечатлений, находит лишь собственные отражения. Тот, кто наблюдает — находит мир». И в этом есть истина. 

 Мы поехали в Манагуа. Дорога заняла почти два часа. Темнота, влажный воздух и шум работающего двигателя будто убаюкивали. В голове крутилась одна и та же мысль: как описать всё увиденное? В каком формате и для кого? И всё же я тогда понял одно: эту поездку нужно сохранить. Зарисовать. Оставить в памяти, пока она не растворилась во влажном воздухе никарагуанской ночи.

Автор: Александр Воробьев