Публикуемый текст представляет собой перевод введения к работе французской философини и теоретикессы анархизма Катрин Малабу «Держи вора! Анархизм и философия» («Stop Thief! Anarchism and Philosophy»). Поскольку я не владею французским, мне приходится переводить перевод с английского. Надеюсь, публикация вдохновит франкофонных анархист: ок сравнить мой перевод с оригиналом, исправить или дополнить его.

Малабу исследует кризис доверия к государственной власти и то, как философия и капитализм формировали современный образ анархизма. Согласно Малабу, доверие к государству как форме политического устройства распадается по мере того, как государства превращаются в защитную оболочку для олигархических структур. В то же время ультралиберальная экономическая модель активно перенимает язык анархо-капитализма. Так, например, Илон Маск и Хавьер Милей нередко декларируют отказ от традиционного государства.

При этом в противовес капиталистическому угнетению и хаосу по всему миру возникают новые формы низовой самоорганизации: их участники ищут альтернативные пути существования без иерархического подчинения и следуют анархистским принципам на практике.

Малабу исследует, как выдающиеся философы XX века оперировали анархистскими идеями в своих теоретических трудах, открещиваясь от политического анархизма. Примирив теорию с реальными практиками построения общества без государственного принуждения, она стремится вернуть анархистским политическим проектам жизнеспособность.

Введение, которое я публикую сегодня, объясняет политический потенциал этого примирения.

Наблюдая за горизонтом

Я предлагаю термин географичность по аналогии с историчностью.
— Ив Лакост

Если марксизм — это страсть к истории, то анархизм — это любовь к географии. Все исторические подходы, какова бы ни была их методология, неизбежно воспроизводят иерархические интерпретации доминирующих позиций. Анархистская же география, напротив, избегает вертикальных прочтений, хотя это и не означает, что она существует на плоскости. Элизе Реклю, автор таких трудов как «Земля и люди: Всеобщая география» и «Земля. Описание жизненных явлений земного шара», как никто другой выражает те линии, прочерченные сквозь расстояния, что складываются в ландшафт, который сформирован гармоничным сопряжением гор и долин, рек и низин, изобилием жизни, скрывающейся за каждой картой: «Великие сцены разрушения и возобновления, лавины и движение ледников, появление источников и исчезание рек, пороги, наводнения, разливы, вулканическое извержение, разрушение крутых берегов, образование песчаных отмелей и островов, вихри, ураганы, бури». Отказаться от вертикальности — не значит идти по равнинам. Это, скорее, совершенно иной способ знать, какого это — со всей смелостью столкнуться с простором. Это знание, которое является иным способом представлять рельеф. Каждый из шести томов его позднего труда «Человек и Земля» — той Земли, которую Реклю исследовал так далеко и широко, по большей части пешком, — снабжён эпиграфом: «География есть не что иное, как история в пространстве, точно так же как история есть география во времени».

Реклю придумал французский неологизм entraide [взаимопомощь] для своего друга и собрата-географа Петра Кропоткина, внеся ключевой элемент во французский перевод шедевра 1902 года — L’Entraide, un facteur de l’évolution («Взаимопомощь как фактор эфолюции»). Неутомимый наблюдатель Маньчжурии и Сибири, автор трёх значительных трудов по физической географии (трактата об орографии Азии, теории оледенения и исследования о высыхании), Кропоткин  тоже понимал землю, на которой мы стоим, не просто как неорганический факт, но как переплетённые следы жизни. По всей восточной степи палимпсесты эволюции дарят нашему наблюдению блистательные, застывшие воспоминания об отношениях между животным миром, людьми и пустыней.

Будучи предтечей социальной географии и экологии, анархистская спатиализация неустанно работает над достижением политического видения горизонтальности. И утверждение, что и география, и политика вместе закладывают этот фундамент — это не просто игра слов. Как география освобождения, в противоположность географии господства, анархизм соотносит вертикальность с тем, чем она и является, — а именно с управляющей логикой, которая сводит всякую диастему к подчинению. Однако организация не обязательно требует подчинения. Как формулирует Реклю: «Наша политическая цель… есть отсутствие правительства, это анархия — высшее выражение порядка».

Отсутствие правительства. Эта книга была рождена из вопроса о том, как понимать эту фразу. Она приглашает читателей взглянуть на анархизм заново, отбросив гегемонические привычки и оценивающий взгляд. Это, однако, книга по философии, а не по географии. Она рождается из пробуждающегося осознания того, что философия отстаёт от географии — тормозит, когда речь идёт о физической географии и политике горизонтальности. Короче говоря, что философия опаздывает в своем обращении к анархизму. 

Настало время наверстать это отставание. Свести счёты между философией и анархизмом, чего ранее не предпринималось.

*

Я исследую понятие анархии в работах шести ключевых современных философов: Райнера Шюрманна, Эммануэля Левинаса, Жака Деррида, Мишеля Фуко, Джорджо Агамбена и Жака Рансьера. Хотя все они придают анархии критическое значение — будь то онтологическое, этическое или политическое, — им не удаётся по-настоящему заниматься философией анархизма. Даже усваивая географический язык поверхности, складки и крушения обзорных перспектив, чтобы противостоять диктату пирамидальных моделей, в конечном счёте они оказываются неспособными избавиться от логики управления (logic of government). Моя цель — иследовать вопрос анархистской несостоятельности философских концепций анархизма.

*

Зачем сводить счета именно сейчас? Потому что горизонтальность переживает кризис: расщеплённая, расколотая, разорванная собственной однородностью, её география дезориентирована, компас различения утрачен.

Наш нынешний кризис горизонтальности проистекает из глобального сосуществования де-факто анархизма и зарождающегося анархизма. Их сосуществование затрудняет проведение строгого различия между смирением и инициативой, вынужденными ныне ступать по одной и той же земле.

Что касается фактического анархизма, государство уже распалось. Оно есть не более чем защитная оболочка для разнообразных олигархий, поделивших между собой мир. Это ясно как день: сверху ждать больше нечего. Повсюду социальный мир обречён на горизонтальность бегства (desertion). В экономически привилегированных «демократических» странах последствия многолетнего краха государства всеобщего благосостояния продолжают разворачиваться до бесконечности. Ни один государственный институт, ни одна общая парламентская организация (вспомним дисфункциональный Европейский союз) не показала себя способной отвечать на вызовы бедности, миграции, экологических или санитарных кризисов иначе, чем прибегая к жалким чрезвычайным мерам.

Что касается зарождающегося анархизма, фактический коллапс социального смысла вертикальности совпадает с возникающим планетарным сознанием, на которое указывает резкий рост коллективных инициатив и экспериментов с альтернативными политическими видениями. Во Франции в последние годы, например, стратегии Occupy, движение «Жёлтые жилеты» [Gilets Jaunes] и создание «Зон, требующих защиты» [ZAD: zone à défendre] представили как нечто вполне реальное существование организаций и способов принятия решений, которые основаны на коллективной заботе об окружающей среде, территории или структуре внутри политического ланшафта. Очевидна связь между антиглобалистскими взглядами на анархизм, восходящими к событиям в Сиэтле в 1999 году, и всплеском многих явлений, происходящих вне профсоюзов и политических партий, даже если они и не отождествляют себя открыто с анархизмом.

В этом контексте циркуляция информации в действительности происходит скорее по каналам, которые если и не конкурируют с профсоюзами, то по меньшей мере существуют параллельно им, в формах горизонтальности, оспаривающих информационные «бункеры» национальных организаций… Это меняет коммуникацию между индивидами, активистскими группами и устоявшимися акторами, стремящимися предложить коллективное выражение.

Эти альтернативные модусы коммуникации синхронны тому, что следует охарактеризовать как анархистский поворот в самом капитализме, ибо капитализм — главный актор де-факто анархизма. Возникнув из финансового кризиса 2000-х годов, этот поворот знаменует переход от неолиберализма к ультралиберализму. В критике неолиберализма, обсуждаемой многими современными философами, нынешний анархистский поворот капитализма уже не может быть проигнорирован. Развитие постфордистского капитализма в конце XX века ещё не владело тем языком, который экономические акторы сего дня практикуют открыто и который стал гегемоническим языком анархо‑капитализма.

Я отчётливо слышу возражение: разве мы не наблюдаем глобальное ужесточение политического интервенционизма, неотделимое от новой формы централизованной экономической власти? Разве мы не сталкиваемся с усилившимся политическим авторитаризмом, концентрацией богатства и прибыли в руках немногих компаний и конгломератов? Да, безусловно. Но когда политические комментаторы со всей серьёзностью заявляют, что Дональд Трамп — анархист, они используют слова не легкомысленно. Они пытаются выразить то, что весь мир переживает как крупный кризис: сочетание правительственного насилия и бесконечной уберизации жизни. Авторитаризм не противостоит исчезновению государства; скорее, он действует как его глашатай. Он маскирует ту так называемую «коллаборативную» экономику, которая непрерывно размывает всякие фиксированные правила, ставя профессионалов и пользователей в прямой контакт через онлайн-платформы.

Исследование мира криптовалютных транзакций и обращения ненациональных валют обострило моё осознание этого феномена. Криптовалюты паразитируют на государственных валютах и конкурируют с обычной циркуляцией средств коммерческими и центральными банками. В более общем плане, как замечает Ален Дамазио, «фундаментально горизонтальная и либертарная архитектура сети» порождает «полиморфный» анархизм, столь же либертарный, сколь и освободительный¹⁴. В конечном счёте я пришла к выводу, что кибер-анархизм — один из наиболее зримых симптомов существующей анархии, которая ныне является измерением нашей реальности, нравится нам это или нет.

Как отличить горизонтальность альтернативных образований от пустых жил анархо-капитализма? Как выкопать на поверхности рельеф различия? Таков новый географический, политический и философский вызов XXI века. 

Можно было бы возразить, что это различие, чтобы не сказать несовместимость, бьёт в глаза:

«Анархо»-капитализм не принадлежит к анархистской традиции и… ложно присвоил себе это имя… [Мы] излагаем доводы, почему «анархо»-капиталисты не являются анархистами… указывая, в чём они расходятся с подлинными анархистами (по таким существенным вопросам, как частная собственность, равенство, эксплуатация и противостояние иерархии)… [и] представляем общую критику правых либертарианских претензий с анархистской точки зрения… мы показываем, почему анархисты отвергают эту теорию как противоположную свободе и анархистским идеалам.

Это разграничение убедительно, но всё больше затмевается. Сезар де Папе отмечал то же ещё в 1874 году: «Слово ан-архия… заставляет вздыматься шерсть наших буржуа, тогда как идея неопределённого урезания правительственных функций и в конечном счёте упразднения правительства — последнее слово среди экономистов laissez-faire, столь любимых этими доблестными буржуа!». Нет ничего нового в сосуществовании революционного анархизма и рыночного анархизма, но тем не менее расширение того, что Рифкин называет «обществом сотрудничества»/«сообществом обмена», создало беспрецедентную ситуацию, вынуждающую нас исследовать полиморфизм анархизма, чтобы выявить его пределы. Это и есть та арена, на которую должна выйти философия.

*

Проблема состоит в том, что, даже когда некоторые из наиболее значительных континентальных философов XX века рассматривали анархию как деконструктивный и преобразующий ресурс, отвергая ограничения более устоявшихся политических теорий (особенно марксизма), ни одному из них не удалось преодолеть ту дистанцию, которая, как они утверждали, отделяет анархию от анархизма. Это разделение остаётся концептуально неразработанным. Поэтому философия должна исследовать анархизм своих различных форм анархии. В ответ анархизм должен открыться философскому диалогу, чтобы создать инструмент того различения, которого недостаёт на нашем нынешнем горизонте.

*

Я слышу заранее заготовленное возражение: но не существует единого анархизма! У него столько форм! Как можно игнорировать колоссальное многообразие его аспектов, культур, языков, прагматических модусов? Как можно сплющить долгий след его истории — от изобретения самого имени, его статуса как движения, выкованного в 1870-е годы, последующего развития анархо-синдикализма, автономистских течений, анархо-феминизма, антиглобалистского поворота 1990-х, появления постанархизма, движений Occupy, нынешнего подъёма социальных восстаний без лидеров…? Как можно игнорировать локальную специфику сапатистской автономии, курдского анархистского сопротивления, «Анархистов против стены» в Израиле и Black Lives Matter в Соединённых Штатах?

Бесконечное подчёркивание разнообразия чего-либо — это тоже способ избежать его осмысления. Как сказал Жак Деррида: «Плюрализировать — значит всякий раз оставлять себе запасной выход, до того момента, пока сам этот плюраль вас не убьёт». Однако, вопреки тому, что всегда утверждают враги мысли, множественное не есть враг идеи. Отвечая журналисту, который в связи с его документальным фильмом Ni Dieu ni maître [Ни богов, ни хозяев] спросил: «Что такое анархизм?» — Танкред Рамоне ответил, что нельзя сказать, «что есть» анархизм; можно лишь сказать, что анархизм «есть», что, всё же, подразумевает возможность определённого употребления этого термина в единственном числе. «Анархизм есть» означает «анархизм налицо» или «анархизм являет себя» — то здесь, то там. 

Нечто может являть себя, не становясь единым и не растворяясь во фрагментированных феноменальных проявлениях. После нескольких лет исследования анархизма и многих долгих месяцев, проведённых в нереальном исследовании мира через опыт заточения в технологической а-географии, я предпринимаю попытку этого особо разнообразного исследования высказывания: «анархизм имеется».