Первая часть статьи

11. Закон
отрицания отрицания.

Отрицание в логике — это такое суждение, которое противоположно первоначальному утверждению. Всё те же самые “есть стул” и “нет стула”. “Есть стул” = А. “Нет стула” = -А. -А, “нет стула” — это отрицание А, “есть стул”. Используется в логике и закон двойного отрицания. Он гласит, что если неверно утверждение, что А неверно, значит А верно. Это можно обозначить таким образом:

А=-(-А)

А здесь выступает как отрицание своего отрицания, и остаётся тем же самым.

В диалектике, как мы понимаем, всё совсем не так. Здесь отрицание, как и всё прочее, имеет сразу множество понятий-омонимов. Используется и в обычном понимании (А есть отрицание -А), так и в своём, собственно диалектическом смысле. “Отрицание” в диалектическом смысле означает переход рассматриваемого предмета в новое качество (понятие). При этом, как водится, никакого точного процесса отрицания-перехода не приводится, как не приводится никаких критериев. В приводимых Энгельсом примерах отрицание (переход) может вести как просто к изменению качества (понятия) предмета, так и к превращению в свою противоположность. То есть всё как и в случае с “противоречием”: создаётся несколько терминов — омонимов друг друга и уже существующего термина — и все они под одним обозначением умещаются в некий “закон”. Такой закон, опять-таки, не может использоваться на практике, но ввиду широты трактовки может быть подогнан под что угодно. Столь же широко может трактоваться и “закон отрицания отрицания”, который гласит, что в результате отрицания своего отрицания предмет возвращается к себе в новом качестве.

Хотя Энгельс, очевидно, с этим не согласен. Он приводит “простой пример, который поймёт и ребенок”. Есть ячменное зерно. Если оно попадает в благоприятную почву, то произойдёт то самое “отрицание” — зерно превратится в растение. Это и есть то самое отрицание. Логически можно сформулировать “отрицание” как изменение понятия предмета ввиду изменения его сущностных признаков. Но на растении развитие зерна не заканчивается. Происходит новое отрицание — растение даёт множество новых зёрен, а само погибает. В диалектике это называется “отрицание отрицания”. В строго формулировке утверждается, что при отрицании отрицания предмет становится собой в новом качестве. Но в данном случае мы совершенно не видим никакого нового качества зерна, лишь количественное изменение. Правда, Энгельс оговаривается, что если над растением поработает садовод, то зерно будет лучшего качества, нежели старое… но здесь, во первых, ключевое слово “возможно”, а не “утверждено всеобщим законом развития”, а во вторых — то самое демагогическое жонглирование терминами, когда вместо первоначального определения качества как понятия предмета нам начинают говорить об общеупотребительном качестве.

Итак, этот пример говорит об отрицании как о любом развитии, изменении качества. А об отрицании отрицания — как о возвращении к первоначальному качеству в его полном объёме, но с количественными изменениями.

В данном примере, правда, отрицание еще подразумевает смерть первоначального предмета, то есть происходит отрицание в самом полном смысле этого слова. Однако у множества растений и животных процесс воспроизводства, деторождения, вовсе не подразумевает такое “отрицание” (смерть) первоначального предмета. Энгельс лишь отмахивается от этого факта и пишет, что “нас это не касается”. Но как же не касается, если это сама суть приводимого тобой примера “всеобщего закона”, который на практике оказывается не таким уж всеобщим!

Если в биологии для Энгельса примером “отрицания отрицания” выступает пример внутреннего развития, то в геологии — внешнего механического воздействия. Сперва, говорит Энгельс, происходит отрицание — земная кора размельчается под воздействием внешних воздействий, а затем под воздействием иных внешних воздействий происходит образование всё новых слоёв земной поверхности. Речь идёт о двух совершенно разных явлениях, но утверждается, что развиваются они в соответствии с одним законом. Можно ли как-то, кроме демагогии, обосновать, что прорастание зерна в растение, и измельчение земной коры под внешним механическим воздействием — один процесс, осуществляемый в соответствии с одним законом? Именно это и говорит нам диалектика.

Но совсем ужасно обстоит дело в истории. В ней действует тот же закон, говорит Энгельс (он действует вообще везде, согласно диалектике). Первоначально, якобы, народы поставили государство для охраны своей свободы. Но государство в ходе развития перешло в стадию отрицания, и превратилось в инструмент угнетения. А затем гнёт достиг высшей точки, и все граждане стали одинаково бесправны, и тем самым государство через отрицание отрицания выполнило первоначальную задачу, обеспечив равенство (пусть и в бесправии) своих граждан. Мало того, что данный пример полностью противоречит историческим фактам и является полнейшим непониманием процесса образования государства. Что гораздо хуже, этот пример является очередным образчиком демагогии — подтягивания Энгельсом воображаемого развития государства под закон, который ничем, кроме демагогии, не объяснишь. Но мы и вообще можем заметить, что у Энгельса, как и повсюду, примерами для одного и того же “закона” служат совершенно различные процессы. В первом случае — внутреннее развитие явления, во втором — внешнее механическое воздействие, в третьем — превращение в “противоположность”.

Конечно, такое расплывчатое демагогическое понимание необходимо Энгельсу, чтобы его “закон” стал всеобщим. Только подумайте бы, если бы “отрицание” носило строго определенный характер, и “закон”, таким образом, тоже? Если бы мы в развитии каждого предмета искали превращение его в противоположность? “Каждый мужчина в ходе своего развития превращается в женщину, а затем обратно в мужчину” (под внешним воздействием или в результате происходящих внутренних процессов — не суть важно) — что-то вроде этого мы бы получили. Но Энгельс верно понимает, что его “всеобщий закон” не будет работать, если дать ему четкие понятия и определения.

В математике дела обстоят, как всегда, хуже всего. Мы указывали логическую формулу двойного отрицания А=-(-А). Формула диалектического отрицания отрицания же выглядит, по Энгельсу, следующим образом: отрицание А = -А. Отрицание -А = А в квадрате. Почему одно отрицание совершается обращением в отрицательное число, а второе — умножением на себя? Энгельс этого не указывает — просто ему так захотелось:

“Возьмём любую алгебраическую величину, обозначим её «a». Если мы подвергнем её отрицанию, то получим «−a» (минус «a»). Если же мы подвергнем отрицанию это отрицание, помножив «−a» на «−a», то получим «+a2», то есть первоначальную положительную величину, но на более высокой ступени, а именно во второй степени”.

То есть мы совершаем одно и тоже действие (отрицание), но имеем различные инструменты. Это в корне противоречит и логике, и математике. Если мы возьмём, что математическим выражением отрицания является превращение в отрицательное число, то получим чисто логическую формулу двойного отрицания, где отрицание -А будет равняться А. Если же мы возьмём, что отрицание действует как возведение числа во вторую степень, то получим (А2)2. Формула Энгельса же может быть верна лишь в том случае, если А=1. Тогда, действительно, нет разницы, отрицание -1 в любом случае будет 1, но сам метод решения неправильный. Тем не менее, он идеально демонстрирует саму суть диалектики. У действия — отрицания — нет чёткого обозначения. В зависимости от желания диалектика, отрицание может выполнять любую функцию — сложение, вычитание, деление, умножение, возведение в степень и так далее. То есть закон нам ничего не говорит, он просто включает в себя любые действия. При том он является шагом назад по сравнению с логикой и математикой, которые дают нам точность. Если математика говорит нам, что 2+7/3, мы понимаем, что с этим делать. А диалектика заменит это таким образом, что 2 отрицает 7 отрицающую 3. И что это значит, если отрицание может иметь под собой любую функцию? Математика даст нам точный ответ. Если же мы переведем этот пример на диалектические рельсы, то точного ответа быть не может, ибо мы теряем то, что точно знаем из математики. Диалектика уничтожает сами понятия вычислений и объединяет их в “отрицание”, с которым можно делать всё, что угодно. Если математик в одном примере точно получит 13/3, то диалектик может получить вообще что угодно — от 2-7-3, до 27+3. И чем больше данных будет в примере — тем большее число “правильных” с точки зрения диалектики ответов мы получим. Сила диалектики — в её расплывчатости и обтекаемости. Слабость диалектики в том, что у нее настолько обтекаемые размеры определений, что в них попадает вообще всё, они не применимы в реальной жизни и в реальных науках, поскольку в них попадает всё. Включив в отрицание все математические вычислительные функции, мы тем самым и исключаем все эти функции из понятия отрицания, и вообще нивелируем понятие отрицания. Поскольку если нам нужно подвергнуть число отрицанию, то всё, что мы можем сказать о нём — то, что с ним надо провести какое-то действие, но мы не знаем какое. Утверждение, которое предполагает под себя всё что угодно, не подразумевает ничего, не даёт никакой информации, и является бесполезным утверждением. “Наука” диалектики со своими “законами”, не дающие никакой информации, но насильственно вгоняющие в свои расширенные рамки все-все-все совершенно различные процессы в мире, также являются бесполезными.

Самое прекрасное это то, что в политике закон отрицания отрицания мы можем использовать с такой же свободой, как и прочие законы диалектики. Достаточно подогнать наиболее подходящие явления на роль противоречия, отрицания и качества, и можно объяснить вообще что угодно. Вот, например, приход Путина к власти. В конце девяностых годов в России существовало множество противоречий во властной элите — между либералами и консерваторами, между центром и регионами, между различными крупными политиками и олигархами и так далее. Ситуацию разрешил Путин, который сумел выступить своеобразным арбитром. Можно выделить из всех противоречий девяностых любое — между либералами и консерваторами, или между олигархами и силовиками, например. И назвать его решающим. И сказать, что Путин преодолел это противоречие. Более того, Путин с его жесткой авторитарной властью явился отрицанием Ельцина, с ассоциировавшимся с девяностыми хаосом. А далее… Мы можем назвать отрицанием отрицания всё, что угодно. Против Путина выступает Навальный. Значит Навальный это отрицание отрицания, и он вернёт ельцинский либерализм в новом качестве. Или в конце нулевых годов президентом стал Медведев, известный гораздо более либеральными взглядами, чем Путин. Медведев — это отрицание отрицания, он вернул политический либерализм в новом качестве. А потом пришёл снова Путин — отрицание отрицания отрицания — и вернул авторитарный характер нулевых в новом качестве, с милитаризмом, антисанкциями, агрессивной внешней политикой и так далее. Проблема в том, что мы не знаем, что будет после Путина. Может быть, Навальный. Тогда Навального можно обосновать как отрицание отрицания. Может быть, снова Медведев. Тогда он будет отрицанием отрицания. Причём если он будет вести либеральную политику, он будет отрицанием отрицания Путина. А если продолжит жёсткую авторитарную политику Путина — то можно объяснить, что второй срок Медведева — это отрицание отрицания первого срока Медведева. А может, придёт какой-нибудь Кадыров, и будет вести еще более авторитарную политику, и это будет отрицанием сравнительно мягкого режима Путина. Или придёт Шойгу и будет вести ту же самую политику, что и Путин. И это тоже может быть каким-нибудь отрицанием, например отрицанием единоличного правления Путина. Мы не знаем что будет — и потому этот “научный метод” марксистов не работает. Он годится только для того, чтобы объяснять задним числом уже произошедшее. Марксисты активно пытаются использовать диалектику и как “научный метод”, но это невозможно ввиду абстрактности и неопределенности диалектики, намеренно сформулированной так широко, что практически всё в этом мире будет под неё подпадать. Начиная с Маркса, диалектики на основе “всеобщих законов развития” диалектики пытаются делать политические предсказания с пафосом “научного анализа”. Но этот метод не работает в анализе, и потому, начиная с Маркса, марксисты один за другим выставляют себя неудачливыми горе-пророками. У мошенников-аферистов навыки “предсказаний” развиты гораздо лучше, чем у марксистов — и тоже ввиду абстрактности и неопределенности. Этот приём — неопределенность и объяснение задним числом — известен человечеству, как минимум, еще со времён древнегреческих оракулов, которые давали намеренно туманные предсказания. Известен пример царя Лидии Крёза, который, прежде чем идти войной на персов, решил спросить оракулов об итогах войны. Оракулы сказали, что начав войну, Крёз сокрушит великое царство. Крёз посчитал, что это значит, что он сокрушит персов. Но персы победили, и разрушили царство Крёза. И пророчество оракулов всё-равно сбылось. Диалектика суть такое же шарлатанство пророков-оракулов, которые формируют обтекаемые “законы всеобщего развития”, под которые можно подогнать что угодно из того, что уже произошло, но невозможно анализировать происходящие события и будущее развитие в соответствии с его “всеобщими законами”. Потому хвалёный “научный метод” марксистов, по своему существу — глубоко антинаучен и никогда не работает ни в чём, что не касается объяснения уже известного.

12. Диалектическая триада.

“Закон” “отрицания отрицания” схож по своей логике с другим диалектическим правилом — диалектической триадой. Она гласит, что любая идея или теория (“тезис”) вызывает оппозицию к себе (“антитезис”). В тезисе содержится здравое зерно, и потому его принимают и выдвигают его сторонники. Однако тезис не идеален, он содержит противоречие. На это обращают внимание противники тезиса, которые формулируют антитезис. В конце концов, между тезисом и антитезисом должно найтись такое решение, которое сохранит здравые положения и тезиса, и антитезиса, разрешит противоречие. Это решение называется синтезом. Согласно диалектике, подобным образом и происходит развитие идей и теорий.

В действительности же всё совершенно иначе. Тезис или антитезис может быть если не полностью ошибочным, то их здравые зерна уже могут содержаться в иных идеях, от которых они и могут быть позаимствованы. Антитезис может строиться на непонимании или догматизме, и не содержать ровно никакого здравого зерна по отношению к тезису. Более того, сторонники тезиса и антитезиса вовсе не обязательно приходят к какому-либо общему решению и синтезу. В “триаде” количество противоборствующих идей равняется двум, в то время, как в реальности их обычно гораздо больше — существует не две противоположности, но огромное количество разных идей и теорий, соперничающих друг с другом. И, наконец, марксизм сам опровергает это положение. Существует огромное количество “антитезисов” к марксизму. И далеко не все они несут в себе рациональное зерно. Но независимо от того, несут они это зерно или нет, марксизм принял ли хоть один антитезис? Пересмотрел ли он какое-либо своё положение под влиянием многочисленной критики? Это сделал западный марксизм, который по сути перестал быть марксизмом. Политический же марксизм, советский марксизм отрицает все антитезисы.

Кроме того, антитезисы могут быть разными. Вот, например, неонацизм является антитезисом к марксизму. Но вовсе не с рациональных позиций, но с еще более антинаучных позиций. И, действительно, существует синтез — всевозможные национал-большевики, национал-маоисты, штрассеристы и так далее. Можно ли сказать, что синтез устраняет противоречие между тезисом и антитезисом, сохраняя их положительные стороны? Сами национал-большевики скажут, что да. Ортодоксальные марксисты же будут отрицать это. Однако отрицая ценность такого синтеза, они отрицают тем самым саму диалектическую триаду. Реальная жизнь гораздо сложнее и многообразнее диалектических формул. Триада может служить лишь одним из возможных вариантов развития идей и теорий. Но абсолютно невозможно сводить это развитие к этому единому варианту, который будет действовать всегда и везде.

13. Цикличность развития.

Сама постановка диалектической триады, вопроса полярности и “закона” “отрицания отрицания” говорит нам, что предмет в своём развитии может быть только в двух состояниях. Об этом, в принципе, прямо заявляет и диалектика — развитие она видит в виде спирали. Предмет переходит из одного состояния в другое, а затем возвращается к первому состоянию на более высоком уровне с тем, чтобы перейти вновь во второе на еще более высоком уровне. И так далее.

Однако понятно, что при таком взгляде на вещи мы не можем представить никакого принципиально нового состояния вещи. Например, если мы возьмём общественное развитие, то устоявшимся в советском марксизме положением будет смена формаций. Первобытное общество — рабовладельческое общество — феодализм — капитализм — коммунизм. Означает ли это, что капитализм — это лишь возвращение рабовладения на новом уровне? А коммунизм — новый этап развития феодализма, который в свою очередь возвращение к первобытному “коммунизму” в новом качестве? Следуя самим энгельсовским “законам” диалектики, мы должны ожидать за капитализмом не коммунизма, но некого возрождения феодализма в каком-то новом качестве.

Тоже самое и в природе. Столь любимый диалектиками пример агрегатных состояний разве подтверждает цикличность развития и принцип отрицания отрицания? Можем ли мы сказать, что пар, в сущности — тот же лёд, но в новом качестве, а вода является некой противоположностью и льду, и пару, которые на её фоне являются одним и тем же? Или, например, приводимый Энгельсом пример с зерном, что, отрицая себя (физически переставая существовать) зерно становится растением, которое своим отрицанием создаёт новое зерно. Разве процесс смерти (отрицания) и воспроизводства (деторождения) связан у всех живых организмов? Разве умирая, мы воспроизводим себя в новом качестве? А воспроизводя себя в новом качестве (рожая детей) человек обязательно умирает? Разве мы видим подтверждение этого правила цикличности хоть где-либо? Хоть в какой-либо науке цикличность является “универсальным законом развития”? Даже в математике, где Энгельс обосновывает цикличность через «а», «-а» и «а» в квадрате, мы видим ошибочность такого рассуждения, ибо «-а» даёт не «а» в квадрате (если, а только не равно единице), но обычное «а».

Можно приводить частные примеры цикличности, вроде зима-лето (хотя и там зима остаётся обычной зимой, а не переходит с каждым циклом-годом в новое качество, иначе за миллиарды лет-циклов мы бы уже получили великанскую зиму из скандинавских саг), но нельзя всерьёз утверждать, что цикличность (а стало быть — и “закон” “отрицания отрицания”) универсальна и распространяется на развитие любого предмета.

14. Диалектический метод.

Пожалуй, наиболее важным теоретиком диалектического материализма можно считать Владимира Ленина. Гегель создал современную диалектику и использовал её для обоснования идеалистической картины мира. Маркс перенёс этот метод на общество, историю и экономику. Энгельс попытался обосновать правильность диалектики частными натянутыми примерами из мира природы. А Ленин пытался чётко сформулировать сам диалектический метод, дать ему не то широкое обтекаемое демагогическое понимание, как у Энгельса, но чёткие определения и чёткое понимание о предмете.

Так, Ленин стремился давать максимально чёткие определения диалектике и её инструментам… пользуясь при этом, правда, всё тем же диалектическим языком, сами определения в котором донельзя размыты. Тем не менее, в отличии от классического марксизма, для которого сила диалектики заключалась именно в её неопределенности, мы уже не можем сказать, что ленинская интерпретация диалектики основана исключительно на подмене понятий и терминов. Хотя в своей политической теории Ленин будет вовсю пользоваться такими демагогическими трюками, в диалектике он попытался дать максимально возможную в ней ясность, изложить диалектику человеческим языком, и достаточно чётким, а не отвлечёнными примерами, как это делает Энгельс. Ленинизм с его страстью к чётким определениям придал надёжную форму диалектике, пребывающей до того в довольно расплывчатой и обтекаемой форме. Подобную услугу в дальнейшем диалектике оказал разве что маоизм, с его стремлением к упрощению сложной марксистской теории так, чтобы её могли понять даже китайские крестьяне.

Уже сам Ленин отмечает, что диалектики, включая Энгельса, более склонны приводить множество примеров, чем формулировать некий “закон познания”. Однако формулируя эти “законы познания” более чётко, Ленин, находясь в плену диалектической терминологии, по сути, ничего не проясняет насчёт значения самих терминов, что оставляет широчайшую их трактовку.

“Тождество противоположностей („единство” их, может быть, вернее сказать? хотя различие терминов тождество и единство здесь не особенно существенно. В известном смысле оба верны) есть признание (открытие) противоречивых, взаимоисключающих, противоположных тенденций во всех явлениях и процессах природы (и духа и общества в том числе). Условие познания всех процессов мира в их “самодвижении”, в их спонтанном развитии, в их живой жизни, есть познание их как единства противоположностей. Развитие есть „борьба” противоположностей. Две основные (или две возможные? или две в историй наблюдающиеся?) концепции развития (эволюции) суть: развитие как уменьшение и увеличение, как повторение” и развитие как единство противоположностей (раздвоение единого на взаимоисключающие противоположности и взаимоотношение между ними)”.

Формулировки “законов” — более чёткие, чем у Энгельса. Однако, что насчёт терминологии? Терминология остаётся столь же расплывчатой. Что есть “противоположность”? Взаимоисключающие противоположные тенденции. По-прежнему абстрактное определение, которое еще можно толковать двояко. Можно было бы толковать в духе “двух крайних сторон, максимально отличных друг от друга”, но уточнение “взаимоисключающие” вполне существенно говорит о том, что это действительно две противоположности в самом полном смысле, как чёрное и белое, как свет и тьма, как наличие стула в комнате и его отсутствие. При этом, однако, не стоит воспринимать эту полную противоположность в том же примитивном духе, как у Гегеля, где конкретный свет есть сочетание света и отрицания света. Диалектика Ленина писана спустя столетие после диалектики Гегеля, и здесь “сочетание света и отрицание света” уже не служит примером единства противоположностей. Такими примерами служат, например, соединение и диссоциация атомов, положительное и отрицательное электричество и так далее. И здесь положение противоречия, казалось бы, применимо в большей степени. Однако тут, опять-таки, видим две проблемы:

1) Речь идёт о совершенно разных явлениях. Электричество, действительно, вырабатывается противоположно заряженными ионами. Но соединение и диссоциация атомов вообще не о том. Например, вода является соединением атомов водорода и кислорода. Можно ли говорить, что водород является чем-то, прямо противоположным кислороду? Мы можем сказать, что они отличаются. Но мы не можем сказать, что они соотносятся как чёрное и белое, как положительный и отрицательный заряд. Это совершенно разные процессы. По факту, в одном случае Ленин говорит о взаимодействии реальных противоположностей. А в другом случае — о возможности атомов собираться в молекулы. Для сравнения, это как утверждать, что наличие у магнита противоположных полисов, и возможность собрать дом из кирпичей — явления одного порядка. Речь идёт о разных процессах, и Ленин вновь проделывает шарлатанский диалектический приём, объясняя их через один “закон”.

2) Тот факт, что электричество вырабатывается ионами с противоположным зарядом, не доказывает, что это правило может быть перенесено в том или ином виде на развитие общества. А если бы и могло быть перенесено — то доказывало бы не необходимость победы пролетариата над буржуазией, но необходимость и пролетариата, и буржуазии, двух противоположностей, которые вместе и образуют целое и позволяют обществу развиваться.

Иной пример Ленина же и вовсе демонстрирует абсолютное непонимание основ элементарной логики. Чтобы продемонстрировать единство противоположностей, Ленин делает следующее. Мы берём два противоположных понятия: отдельное и общее. В количественном плане они противостоят друг другу. А затем делаем утверждение: Иван есть человек. И если Иван — это отдельное, а человек общее, то получается, что отдельное есть общее. То есть два противоположных понятия тождественны друг другу! В этом великом открытии Ленин, правда, совершенно упускает из вида, что «отдельное» само по себе является не абсолютной противоположностью «общего», но частью «общего». И само собой входит в состав «общего». Такую логическую ошибку Ленин неоднократно будет совершать в политической теории, где будет происходить отождествление общего и отдельного.

Так, например, будет с понятием “диктатура”. Диктатура есть понятие общее. В понятие диктатуры входит, помимо прочего, принуждение, подавление. Стало быть, диктатура есть принуждение, подавление. А стало быть, подавление есть диктатура. Стало быть, подавление неизбежно включает в себя и все прочие признаки диктатуры. Подавление здесь есть общее, обобщающий признак, а диктатура — отдельное проявление подавления.

Логическая ошибка налицо. По факту, Ленин ставит знак равенства между общим и отдельным, понятием и признаком. Однако это так не работает. Мы можем сказать, что отдельное входит в состав общего. Однако отдельное само по себе не есть общее, а общее не есть отдельное. Признак, включаемый в понятие, не есть всё понятие, а понятие не есть лишь отдельный признак. Понятие есть сумма таких признаков. То есть если конкретный Иван есть человек, из этого не следует, что любой человек является Иваном, а любой обладатель имени Иван является человеком и обладает всеми свойствами человека. Хомяк по имени Иван не будет обладать развитым человеческим мышлением. Однако именно это и пытается доказать Ленин в своей политической теории, когда говорит, что если диктатура включает в себя такие разные признаки, как подавление и необходимость вождистской власти и государства, то, стало быть, и подавление подразумевает наличие вождистской власти и государства. Если А=b+c+d, из этого вовсе не следует, что А=b=c=d. А это сумма b, c и d, которые неравны друг другу. Эти самые основы логики и математики, известные еще младшей школе, остаются непостижимыми для диалектики даже еще и после её развития Лениным.

Однако именно это хитрое действие, по Ленину, означает самую основу диалектического метода. Мы должны обозначить «общее» как «отдельное», а «отдельное» как «общее», и уравнять эти два понятия. Всякий Иван есть человек, всякая диктатура есть подавление, всякое «отдельное» есть «общее». Всякий человек есть частично Иван, всякое подавление есть частично диктатура, всякое «общее» включает в себя частично «отдельное». «Отдельное», по Ленину, не может существовать вне связи с «общим». Потому в политике Ленин и отрицает насилие, подавление, принуждение вне государства. Однако таким же образом мы можем отрицать существование, например, человека вне игры в покер. Поскольку одним из отдельных в покере будет игрок — человек. Но мы можем представить человека вне игры в покер. Суждение Ленина есть классический пример нарушения причинно-следственной связи. Если А порождает В, из этого вовсе не следует, что В порождает А или немыслимо без А, или означает А. Если 3+4= 7, мы не говорим, что 3=7.

“Таков же должен быть метод изложения диалектики вообще. Начать с самого простого, обычного, массовидного etc., с предложения любого: листья дерева зелены; Иван есть человек; Жучка есть собака и тому подобное. Уже здесь (как гениально заметил Гегель) есть диалектика: отдельное есть общее. Значит, противоположности (отдельное противоположно общему) тождественны: отдельное не существует иначе как в той связи, которая ведет к общему. Общее существует лишь в отдельном, через отдельное. Всякое отдельное есть (так или иначе) общее. Всякое общее есть (частичка или сторона или сущность) отдельного. Всякое общее лишь приблизительно охватывает все отдельные предметы. Всякое отдельное неполно входит в общее и так далее и так далее. Всякое отдельное тысячами переходов связано с другого рода отдельными (вещами, явлениями, процессами) и так далее. Уже здесь есть элементы, зачатки понятия необходимости, объективной связи природы etc. Случайное и необходимое, явление и сущность имеются уже здесь, ибо, говоря: Иван есть человек, Жучка есть собака, это есть лист дерева и так далее, мы отбрасываем ряд признаков как случайные, мы отделяем существенное от являющегося и противополагаем одно другому.

Таким образом в любом предложении можно (и должно), как в «ячейке» («клеточке»), вскрыть зачатки всех элементов диалектики, показав таким образом, что всему познанию человека вообще свойственна диалектика. А естествознание показывает нам (и опять-таки это надо показать на любом простейшем примере) объективную природу в тех же ее качествах, превращение отдельного в общее, случайного в необходимое, переходы, переливы, взаимную связь противоположностей. Диалектика и есть теория познания (Гегеля и) марксизма”.

На этом, однако, диалектический метод не заканчивается. Из гегелевской диалектики Ленин подробно расписывает, в чём заключается диалектический метод.

Диалектический метод:

1) Рассмотрения предмета как “вещи в себе”, то есть качества, понятия предмета без учёта его взаимодействия с прочими предметами.

2) Рассмотрение предмета как “бытия для иного”, то есть отношения предмета ко всем прочим предметам.

3) Развитие рассматриваемого предмета “в целом”.

4) Выявление противоречивых тенденций в предмете.

5) Рассмотрение предмета как единства противоположностей, суммы этих противоречивых тенденций.

6) Борьба противоположностей внутри предмета.

7) Применение логических инструментов анализа и синтеза — сперва разобрать предмет на отдельные составляющие и рассмотреть их (анализ), а затем соединить их обратно (синтез).

8) Выявить переход каждого явления в предмете в свою противоположность.

9) Бесконечное изучение и открытие новых сторон предмета.

10) Бесконечное изучение уже открытых сторон предмета.

11) Выявление не просто факта наличия разных сторон, но их взаимосвязи, причинности одной стороны другой.

12) Проявление в целом предмете свойств отдельных частей предмета.

13) Отрицание отрицания — цикличность развития по спирали, превращение предмета в свою противоположность и обратно.

14) Борьба содержания с формой. Переделывание содержания под форму и формы под содержание.

15) Переход количества в качество.

Иными словами — всестороннее обстоятельное бесконечное изучение предмета, отдельных его частей, взаимодействия этих частей, взаимодействие предмета с другими предметами и так далее. Это хорошо, это правильно. Это добросовестный подход к обычному логическому исследованию, предполагающий применение логических инструментов. Диалектический метод, однако, дополняется диалектическими же инструментами и попыткой впихнуть в него диалектические законы. Используя диалектический метод (по сути — измененный логический метод исследования) мы попадем в плен к диалектическим законам и всему из них вытекающему. Мы должны принять за правило полярность предметов, наличие сугубо двух определяющих сторон; цикличность спирального развития, и развитие предмета сугубо в двух состояниях; превращение предмета и отдельных его частей в своём развитии в свою противоположность… Это как понимать? Мужчина становится женщиной (если рассматривать отношения между полами), а покойник оживает (если рассматривать процесс жизнедеятельности)? Диалектика уверяет нас, что она (и её метод) применимы для изучения любого предмета, явления и процесса. Ну, допустим. Рассмотрим тогда котёнка, молекулу воды, и отношения мужчины и женщины.

Молекула воды состоит из водорода и кислорода. В чём её противоречивость? Являются ли её составляющими противоречиями друг друга? Переходят ли они в своём развитии друг в друга? Становится ли атом кислорода — атомом водорода, а оба атома водорода — атомами кислорода? Превращается ли в своём развитии молекула воды в некую свою противоположность? Ну, хотя бы на уровне превращения H₂O в HO₂? Если нет, то в какую свою противоположность превращается молекула воды?

Отношения мужчины и женщины. В этом процессе, как мы понимаем, две важнейшие составляющие — собственно мужчина и женщина. Это и есть те две противоположности. В ходе развития отношений превращается ли мужчина в женщину, а женщина в мужчину?

Котёнок. Мы можем определить котёнка как “детёныша кошки”. И исходя из такого определения, он превращается в свою противоположность — “взрослого кота”. А превращается ли “взрослый кот” в свою противоположность — котёнка? Нет. Зато если мы возьмём взрослого кота за определение “живой кот”, то со временем он превратится в свою противоположность — “мёртвого кота”. Следует ли из этого, что “мёртвый кот” — это такое возвращение “взрослого кота” в состояние “котёнок” в новом качестве, и что имеет место цикличное развитие? Кроме того, мы видим, что верность утверждения о превращении в противоположность — относительна, и зависит от того, какое определение мы возьмём за основу. Однако если это определение будет всегда одним и тем же, на выходе мы получим сущую ерунду, определение должно меняться, чтобы диалектическая формула налезла на реальность. Задним числом можно обосновать противоположность как угодно. Вот мужчина спал, и был “спящим человеком”, и теперь он проснулся и превратился в свою противоположность — “бодрствующий человек”! А вот он изменил пол и превратился в свою противоположность — “женщину”. А вот он умер, и снова превратился в свою противоположность — “мёртвый человек”. Грамотное применение диалектики (читай — подмена терминов, понятий, определений) может обосновать в любом процессе хоть отрицание, хоть отрицание отрицания, хоть полярность, хоть превращение в противоположность, хоть переход количества в качество, хоть что угодно. “Научный метод диалектики” — это, как говорится, “натягивание совы на глобус”, обоснование того, что данный процесс есть именно противоречие или отрицание или что угодно. Расширенное обтекаемое понимание самих диалектических терминов, которые могут означать всё что угодно, и не подразумевают иного результата. Они специально понимаются столь широко, чтобы сделать основанные на них “законы” поистине всеобщими. Однако, с таким же успехом мы можем вывести какие угодно “всеобщие законы развития”. Например — “закон возможных изменений”, который будет гласить, что, если что-то предпринять, что что-то, возможно, может измениться. Однако такой “закон”, хоть он и является поистине универсальным и подпадает под любые примеры, не сообщает нам никакой информации.

Изложенное выше есть марксистский метод познания и анализа, никогда не работающий, противоречащий логике и раскритикованный современной наукой. Использование такого метода обуславливает многочисленные ошибки марксизма в анализе и политической теории. В конце концов, лучшим аргументом против “научной силы” диалектики является положение сегодня стран “соцлагеря” и российского марксизма. Если бы диалектика действительно была действенным “научным методом”, применимым ко всем сферам жизни, то Советский Союз, в котором существовали целые марксистские институты, сумел бы при помощи диалектики верно спрогнозировать любые социальные, экономические, политические и исторические процессы — и, зная их, изменить их. Однако он оказался слеп перед историей, и пал жертвой собственных противоречий, которые диалектика не сумела рассмотреть. Сегодня, однако, марксисты рассматривают причины распада СССР не в ошибочности марксистской теории, ядром которой является диалектика, но, в том числе — неправильным применением диалектики. “Ваше заклинание не сработало не потому, что заклинание не работает, но потому, что вы его неправильно прочитали!”.

Российские марксисты, всерьёз изучающие Маркса, Энгельса и марксизм, обладай они универсальным инструментом анализа всего и вся, за почти три десятилетия после распада СССР сумели бы овладеть этим методом, применить его, и увидеть не только ближайшее развитие общества, но и выработать наиболее эффективную стратегию своего развития. Вместо этого марксистские движения всё более деградируют. Многотысячные массовые движения девяностых сменились в нулевые менее массовыми молодежными движениями, которые распались, и в десятые годы марксизм представляет из себя лишь множество небольших кружков исследователей святого Маркса, которые в результате исследования не могут отыскать правильное применение этого “научного метода”. Однако отсутствие результата убеждает марксистов не в неэффективности метода, но лишь в том, что они недостаточно стараются. Если изучение диалектики не вооружает их действующим “научным методом”, значит нужно изучать диалектику еще лучше. Если и после этого качественных изменений не происходит — значит, нужно стараться еще лучше. Если пляска с бубнами не вызывает дождь — надо плясать лучше. На деле же изучение диалектики приводит марксистов лишь к постоянным расколам и спорам, поскольку диалектика не даёт им строгого “научного понимания”, но напротив, предоставляет столь широкое поле для трактовки и применения, что каждый марксист может создать при помощи этого “научного метода” собственную “глубоко научную” картину мира, входящую в противоречие со всеми прочими.

Строгое применение диалектики должно ставить перед марксистами такие вопросы, как выяснение главного противоречия, определяющее качество общества и марксистского движения, и меру количества, определяющую переход качества в другое качество и так далее. Но при этом диалектика не даёт совершенно никаких критериев, а потому не способна привести к согласию и послужить “научной основой” для анализа и создания единой системы взглядов на политику, экономику, тактику и стратегию. Что является ключевым противоречием сегодня в политике? Противоречие между империалистическими метрополией и периферией? Противоречие между либералами и консерваторами? Противоречие между диктатурой и парламентской “демократией”? Противоречие между пролетариатом и буржуазией? Противоречие между пролетариатом периферии и жителями метрополии или буржуазией метрополии? Противоречия между ксенофобными настроениями и меньшинствами? Какое из этих противоречий определяет современное общество как современное общество? Где две главные полярные противоположные тенденции нашего общества? Каким образом они переходят одна в другую? Каким образом происходит цикличное развитие по спирали нашего общества? Эти два состояния, между которыми переходит наше общество — что это за состояния?

Единственный способ применения диалектических “законов развития” к нынешнему и будущему без чётких критериев — это метод аналогии. Если мы не знаем, что является определяющим качеством, что является ключевым противоречием, но можем при помощи этих “законов” объяснить произошедшее задним числом, то всё что остаётся — это вывести критерии из истории, объяснённой задним числом. Отсюда вытекает такая страсть марксистов к историческим спорам и оценкам. В марксизме исторические оценки являются большим, нежели для любой иной теории. В марксизме исторические оценки дают критерии для настоящего и будущего. Потому марксизм зациклен на оценках прошлого, потому для марксизма основным вопросом политики становится не сегодняшний день и не завтрашний, но день вчерашний, поскольку только из него мы можем вывести меру дня сегодняшнего, получить необходимые критерии для оценок происходящих событий. При этом, конечно, невозможно найти в истории полностью аналогичные явления. Даже если два процесса являются схожими, у них неизбежно будут отличаться различные условия и обстоятельства, влияющие на сам процесс развития явления. Это усложняется произвольностью диалектического метода — как было сказано, мы можем подогнать любые произошедшие исторические события к “всеобщим законам диалектики” так, как нам будет удобно, и получить любые удобные для нас критерии. Потому, в конечном счёте, и исторические споры марксистов бесполезны, поскольку применяют именно тот самый диалектический метод, не дающий критериев. Для использования сегодня диалектического метода нужно или взять произвольные критерии, или получить их путём исторических аналогов. А для извлечения критериев из исторических аналогов нужно применить тот самый диалектический метод, предполагающий извлечение любых удобных для нас критериев. Получается замкнутый круг. Особо ярко беспомощность такого метода проявляется при серьёзных исторических событиях. Например, война на Донбассе привела российских марксистов к копанию в истории и поиску аналогий, которые обосновали бы сущность украинского и российского режимов, которые оценивались не по своим внутренним характеристикам, но по принципу исторической аналогии. С помощью этого метода диалектики получали совершенно противоположные результаты: Россия превращалась в империалиста или борца с мировым империализмом; в Ирландию, Курдистан или Страну Басков обращались, по желанию конкретного марксиста, Украина или Донбасс; Путин превращался в Наполеона Бонапарта, противостоящего киевскому Гитлеру, или же в Гитлера, подавляющего буржуазно-демократическую революцию… Диалектика как метод показала своё полное банкротство и несостоятельность, и была променяна самими марксистами на метод самой примитивной исторической аналогии.

15. Анархизм и диалектика.
Эмпиризм, позитивизм
и индуктивно-дедуктивный метод

Проблема диалектики, её способность лишь объяснять уже известное, но не познавать неизвестное, заключается в том, что диалектика, строго говоря — это метод, почерпнутый марксистами не из науки, но из философии. Отличие философии от науки как раз и можно свести к тому, что философия — это теоретическое познание абстрактного мира, оперирующее абстракциями, в то время как наука — практическое познание конкретного мира, оперирующее конкретными фактами и законами. Философия познаёт мир абстрактными размышлениями, а наука — изучением конкретных фактов. В этом различии будет заложена ненависть марксизма к эмпирическим методам. Эмпиризм — это метод познания, признающий единственным источником знания — конкретный опыт. Эмпиризм утверждает, что любая теория должна быть подтверждена конкретными фактами. Мы не можем просто вывести в праздных размышлениях некое утверждение, и принять его за “научный закон”. Необходимо проверить закон на практике, поставить эксперимент — соответствует ли этот закон реальности? Это абсолютно чуждо марксизму и диалектике. В данном случае, эмпиризм выступает как материализм, требуя подтверждения теориям в реальном мире. А марксизм и диалектика — как идеализм, удовлетворяясь лишь философскими размышлениями. С научной эмпирической точки зрения положения марксизма и диалектики не подтверждаются — что и вызывает дикую животную ненависть марксизма к эмпирическим методам.

Таким образом, “научный метод” и “научная основа” марксизма превращается, по факту, в “философский метод” и “философскую основу”, противостоящие научным эмпирическим методам. Для своего времени — середины XIX века — это, возможно, было оправдано, когда социальные исследователи не обладали еще достаточными знаниями и фактами, и были вынуждены прибегать потому к философии. Этим характеризуются, например, и мыслители эпохи Просвещения, и большинство мыслителей XIX века. Даже если мы возьмём ту же диалектику — то она и её применение в социальной и экономической сфере тоже не есть “изобретение” марксизма. Первым использовать диалектику в качестве “научной основы” начал анархизм — Прудон, Бакунин[1] и даже Штирнер были диалектиками. Маркс же в значительной степени учился у Прудона, критически продолжал его. Однако Пётр Кропоткин уже переходит на научные позиции позитивизма, провозглашающего ценность эмпирического знания (подтвержденного практикой) над философскими размышлениями. В отличии от своих предшественников-диалектиков, Кропоткин уже критикует диалектику за её неопределенность и отрыв от реальности:

“Мы много слышали за последнее время о диалектическом методе, который рекомендуют нам социал-демократы для выработки социалистического идеала. Мы совершенно не признаем этого метода, который также не признается ни одной из естественных наук. Для современного натуралиста этот «диалектический метод» напоминает что-то давно прошедшее, пережитое и, к счастью, давно уже забытое наукой. Ни одно из открытий девятнадцатого века — в механике, астрономии, физике, химии, биологии, психологии, антропологии — не было сделано диалектическим методом”.

“обобщения того времени, установленные либо диалектическим методом, либо полусознательной индукцией, отличались поэтому отчаянной неопределенностью. Первые из них основывались, в сущности, на весьма наивных умозаключениях, подобно тому как некоторые греки древности доказывали, что планеты должны двигаться в пространстве по кругам, так как круг — самая совершенная кривая. Только наивность этих утверждений и отсутствие доказательств прикрывались неопределенными рассуждениями, туманными словами, а также неясным и до смешного тяжелым стилем”.

“достаточно вспомнить о многочисленных экономических ошибках, в которые на наших глазах впали недавно социалисты вследствие их пристрастной склонности к диалектическому методу и метафизике в экономической науке, к которым они прибегли вместо того, чтобы обратиться к изучению реальных фактов экономической жизни народов”.

Философскому диалектическому методу анархизм Кропоткина противопоставляет научный индуктивно-дедуктивный метод, который, по Кропоткину, является

“правильным методом объяснения общественных фактов, — методом индуктивных наук, который состоит в нахождении объяснения всех социальных явлений в естественных причинах, самых близких прежде всего и самых простых, но не в сверхъестественных силах или метафизических гипотезах, зародившихся в словесных анализах”.

При этом, однако, нужно сказать несколько слов и о позитивизме. Позитивизм гораздо более научен, чем диалектика, он делает ставку на изучение конкретных научных фактов, а не на изобретение умозрительных систем, основанных на предположениях. Однако и в позитивизме мы можем выделить, как и в диалектике, много таких сторон, которые определенно являются верными, и такие стороны, которые нуждаются в критике. Хотя соотношение верного и неверного в позитивизме будет совершенно иным, нежели в диалектике. И также следует отметить, что из позитивизма выводится не только анархо-коммунизм Кропоткина, но позитивизмом обосновываются также государственничество, расизм, дискриминация, либерализм и нацизм. Сами основатели позитивизма, Конт и Спенсер, например, имели весьма сомнительные политические идеи (в отличии от Милля — противника капитализма и рабства, сторонника кооперативов, социального государства и равноправия женщин). Как, впрочем, и диалектика не служит исключительно марксистской философией — мы упоминали, что на диалектике основаны также анархо-индивидуализм Штирнера, мютюэлизм Прудона, анархо-коллективизм Бакунина[2]. Более того, сам создатель современной диалектики — Гегель — был вообще крайне далёк от социализма, являясь сторонником монархии и империи. Диалектика Гегеля служила оправданием для откровенно реакционных направлений. Было бы ошибочно однозначно утверждать, что диалектика — это исключительно марксизм, а позитивизм — исключительно анархизм. К тому же, Кропоткин основывался на чистом, классическом позитивизме, который сегодня вряд ли кто-то воспринимает всерьёз. В отличии от диалектики, которая приняла вид догматической доктрины, и развивается скорее вширь, не переосмысливая основные тезисы, позитивизм развивался подобно всякой науке. Его ключевые положения переосмысливались, подвергались критике, отбрасывались. Постоянно шла дискуссия. Сегодня научное сообщество, так или иначе, стоит на принципах, исходящих из позитивизма, а не диалектики. Но это совсем не тот позитивизм, что был во времена Петра Кропоткина. К сожалению, мы не можем уделить рассмотрению позитивизма в рамках данной работы столько же внимания, как и диалектике. Однако стоит всё же описать основные идеи позитивизма и их развитие. Главное — воспринимать всё критично, и помнить, что большая часть этих идей вовсе не бесспорна.

16. Позитивизм

В развитии позитивизма можно выделить четыре основные стадии: классический позитивизм, эмпириокритицизм, неопозитивизм, постпозитивизм.

Классический позитивизм был разработан в XIX веке такими учёными, как Огюст Конт, Герберт Спенсер и Джон Стюарт Милль. Позитивизм отрицает философию как некую всеохватывающую и всеобъясняющую “сверхнауку”. Своё знание о мире мы должны основывать не на кабинетных размышлениях и демагогических спекуляциях фактами, не на предположениях, но на точных научных знаниях, которые могут быть получены лишь эмпирическим путём исследования, наблюдения, опыта и эксперимента. На таких точных конкретных знаниях и должна строиться философия, превращенная в обычную науку. Эта наука не выдумывает сама какие-то сомнительные предположения, но лишь систематизирует и обобщает конкретные факты, полученные другими науками. То есть если метафизическая философия (включая сюда и диалектику) предполагает и утверждает некие “всеобщие законы развития”, и объясняет мир через “бытие и ничто, во всё заложено противоречие, а стало быть физика должна работать так…”, то позитивистская научная философия изучает данные конкретных наук и объясняет мир через “из физики мы знаем, вот это, а стало быть о мире мы можем сказать что…”. То есть, по существу, разница между позитивизмом и диалектикой — это разница между материализмом и идеализмом. Хотя марксистская диалектика кичится своим материализмом, а позитивизм отрицает постановку вопроса “материализм и идеализм”, но мы видим, что диалектический подход идеалистический, так как стоит на возможности познания мира через абстрактное мышление, и объясняет конкретные науки через выдуманные им самим мировые законы. Позитивизм же стоит на позиции необходимости изучения конкретных фактов, и объясняет мир через изучение конкретных наук.

Свою разницу с классической философией и религией позитивизм выражал очень просто. Он утверждал, что человеческое сознание в ходе развития проходит через три стадии. Сперва мир объясняется теологически — то есть через религию. Человек еще не может объяснить, почему идёт дождь и бьёт молния, а потому он вынужден выдумывать высшие силы, по воле которых и происходят те или иные необъяснимые явления. Затем наступает черёд метафизики. Метафизика уже пытается объяснить происходящие явления посредством разума и рассуждений. Однако наука еще не развита, и люди вынуждены прибегать пока к выдумыванию неких абстрактных свойств, внутренне присущих всему. Например, содержание в свете “света и отрицания света”, или изобретение неких всеобъемлющих полярных “противоречий”, двух начал и так далее. А затем, с развитием научного знания, наступает черёд позитивизма. Более нет надобности выдумывать и предполагать некие потусторонние силы и абстракции, теперь мы можем руководствоваться непосредственными знаниями и фактами[3].

Аналогично человеческому сознанию развивается и человеческое общество, проходящее три стадии развития — традиционное общество, доиндустриальное и индустриальное. Что характерно, эта концепция имеет те же корни, что и формационная система марксизма, о которой мы поговорим в разделе, посвященном историческому материализму. Оба подхода восходят к утопическому социалисту Сен-Симону.

В отличии от диалектики, которая полагает для изучения чего угодно достаточным перенести на это диалектический метод и диалектические “законы” отрицания, противоречия и перехода количества в качество, позитивизм настаивает на необходимости изучения конкретных фактов и законов данной конкретной сферы. Потому там, где “научный метод” диалектики за два столетия не совершил ни одного научного открытия, за исключением “открытия”, что у труда есть, оказывается, качественная и количественная сторона, а создание монополий приводит к коммунизму и прочих подобных сомнительных открытий, позитивизм создаёт конкретные науки, изучающие конкретные законы, на основе которых делаются научные открытия. Так, например, позитивистами была создана наука социологии, изучающая конкретные законы развития общества. Диалектика в противовес этому лишь пытается доказать, что общество функционирует по тем же самым законам, что и всё в этом мире. Например, если разрубить червя, пишет Энгельс, то всё равно у него с одной стороны останется рот, а с другой, простите, задница. А значит всё в этом мире полярно. Значит, и общество работает аналогично. То, что примеры не корректны и не сводятся к единому процессу, отца “научного коммунизма” не беспокоит.

Базовой из социальных наук позитивисты полагали психологию. Вообще же основным научным методом предлагалась индуктивная логика. То есть движение от частного к общему, на основе конкретных фактов выводятся некие общие положения.

Дальнейшее развитие позитивизм получил в конце XIX и начале XX века в эмпириокритицизме, который носил более идеалистический характер. Опыт — основа научного познания — сводился теперь, прежде всего, к ощущениям. Именно эта идеалистическая версия позитивизма была в своё время раскритикована Лениным.

Но наиболее сильные позиции в науке занял неопозитивизм, называемый также логическим позитивизмом. Как следует из названия, он полагал основными науками логику и математику. Своё начало логический позитивизм берёт в “Логико-философском трактате” австрийского учёного Людвига Витгенштейна.

Основные положения трактата заключаются в следующем. Мир есть совокупность фактов. Соединения объектов, вещей и предметов являются атомарными фактами. В отличии от диалектики, Витгенштейн отрицает вообще возможность представить “вещь в себе” — невозможно мыслить объект вне его связи с иными объектами. Каждый физический объект мы можем мыслить лишь как атомарный факт — в связи с другими объектами. В каждом объекте необходимо, прежде всего, познать его внутренние качества и все возможные способы вхождения в атомарные факты (способы взаимодействия с другими объектами). Аналогично, каждое соединение объектов может быть описано как целое, как соединение объектов, или же входящие в атомарный факт объекты могут быть рассмотрены по отдельности. Сами атомарные факты мы отражаем посредством образов, которые являются своего рода мысленной моделью действительного. Подобно тому, как атомарные факты состоят из объектов, образ каждого факта состоит из элементов, каждый из которых соответствует объекту, входящему в отображаемый атомарный факт. Важно построить образ факта правильно и соотнести его элементы в структуре образа также, как они соотносятся в атомарном факте. При этом, однако, мы можем построить образ такого атомарного факта, которого не существует в действительности. Логический образ фактов является мыслью. И подобно тому, как мир есть совокупность всех атомарных фактов, образ мира есть совокупность всех истинных мыслей.

Основным вопросом трактата является язык, которым выражаются мысли. Язык ограничивает нашу возможность формулировать мысли и познавать мир. Из этого можно вывести два положения. Что мы не можем выразить словами — то не существует. Язык есть образ мира, конкретных фактов. И если язык не может описать что-то, то этого не существует. Всё возможное — мыслимо, всё мыслимое можно выразить. С другой стороны, из этого следует необходимость правильно логически формулировать мысли, строить предложения. Например, фраза “есть ли Бог” не является ни ошибочной, ни истинной, она является вообще бессмысленной, поскольку невозможно эмпирически проверить этот факт. Да и вообще в реальном мире нет такого объекта “Бог”.

“Большинство предложений и вопросов, высказанных по поводу философских проблем, не ложны, а бессмысленны. Поэтому мы вообще не можем отвечать на такого рода вопросы, мы можем только установить их бессмысленность. Большинство вопросов и предложений философов вытекает из того, что мы не понимаем логики нашего языка. (Они относятся к такого рода вопросам, как: является ли добро более или менее тождественным, чем красота?) И не удивительно, что самые глубочайшие проблемы на самом деле не есть проблемы”.

Тоже касается и диалектики. Витгенштейн отмечает, что невозможно, чтобы одно и тоже слово использовалось разными способами отдельно и в разных предложениях. Омонимы, по сути, являются разными словами, а не одним словом. Например, возьмём слово “зелёное” в двух смыслах. “Зелёное” как имя объекта. И “зеленое” как цвет. Если мы говорим “Зелёное есть зелёное”, мы используем два совершенно разных слова. Родниковый “ключ” — это не одно и то же слово, что и “ключ” от замка, но два разных. Используя это правило, мы увидим, насколько слаба и беспомощна диалектика, что нарядила совершенно различные слова в одну форму “противоречие”, “отрицание” и так далее. Её тезисы, “законы”, утверждения теряют вообще какой-либо смысл, поскольку в них отсутствуют конкретные слова. Мы вообще можем с полным правом вырезать из диалектики эти неопределенные слова-омонимы, которые подменяют друг друга в диалектике, и вставить на их место выражение “неизвестное”. Это подобно “закону отрицания отрицания”, где “отрицание” может выражать вообще любое математическое действие. Мы можем сказать, что диалектика — это бессмыслица, она не несёт вообще никакого содержания. По крайней мере до тех пор, пока её положения не сформулированы более определенным и чётким образом (как, например, в маоизме).

Философия, по Витгенштейну, не является естественной наукой. Философия должна не создавать некие “философские предложения”, как это делает диалектика, но строго логически разъяснять значение обычных предложений.

“Философия должна прояснять и строго разграничивать мысли, которые без этого являются как бы темными и расплывчатыми”.

“Всё то, что вообще может быть сказано, должно быть ЯСНО сказано”.

“Можем ли мы понять два имени, не зная, обозначают ли они одну и ту же вещь или две различные вещи? Можем ли мы понять предложение, в которое входят эти два имени, не зная, обозначают ли они одну и ту же или различные вещи?”[4].

Уже подобные постановки вопросов показывают, насколько более высоко стоит позитивизм (при всех его недостатках) по сравнению с диалектикой. Сами по себе поставленные эти вопросы уже разрушают всё здание диалектики, построенное как форма философии, “главенствующая” над науками и имеющая крайне расплывчатые определения. В противовес этому логический позитивизм говорит — философия должна лишь разъяснять достижения науки понятным языком, а не выдумывать за науку некие универсальные правила. Всё должно выражаться чётко и ясно и иметь вполне определенный смысл. То есть, в отличии от классического позитивизма философия уже служит не просто собранием данных, выявленных наукой, но имеет прямое отношение к разработке методологии анализа знаний. Можно сказать, что философия становится прикладной логической наукой.

Осознавая свою несостоятельность в свете поставленных вопросов, диалектика отплачивает позитивизму страстной животной ненавистью. Диалектика не совместима не только с позитивизмом, но даже с простой постановкой позитивизмом определенных вопросов.

Неопозитивизм признаёт метафизические (в том числе диалектические) утверждения бессмысленными. Бессмысленным предложение может быть ввиду грамматических ошибок или использования слов, не имеющих смысла. Либо же ввиду содержания бессмысленного набора слов, как “Цезарь есть простое число”. Мы не можем сказать что это утверждение верно или не верно, мы можем сказать что оно бессмысленно, поскольку само построение предложения исключает его истинность. Нет такой ситуации, в которой Цезарь превратился бы в простое число. Если только не прибегать к демагогии о том, что Цезарь один, а значит — простое число, посредством которой количественное измерение определяет сущность объекта как “простое число”. Верным или неверным может быть предложение, построенное правильным способом, то есть предполагающее возможность истинности предположения. Например, “Цезарь был греком” является осмысленным предложением, но ложным. Мы можем представить себе, чтобы Цезарь был греком, но не можем представить, чтобы Цезарь был простым числом. Проблема, однако, в том, что как раз на основании таких бессмысленных предложений и построена метафизика (в том числе диалектика). Как тут не вспомнить Гегеля с его “одно и тоже и не одно и тоже” “свет содержит свет и отрицание света” и прочими шедеврами диалектики.

Науки, по неопозитивизму, делятся на формальные и фактуальные. Формальные науки — это те, истинность которых заложена в самих построенных ими предложениях. То есть логика и математика. Фактуальные науки — все прочие. Они должны соответствовать требованиям формальных наук и подтверждаться эмпирически. То есть если мы утверждаем в логике что “А=-(-А)”, или в математике, что 2×2=4, то эти положения мы можем проверить самим логическим или математическим методом. Поскольку, по сути, эти предположения тавтологичны, то есть утверждают одно и тоже разными словами. Мы можем сказать “четыре” или “два раза по два”, но речь идёт об одном и том же количестве. Можем сказать: “Женатый, значит не неженатый” — и это тоже будет тавтология, то есть повторение одного и того же в разных формах. То, за что Гегель попрекал логику — что она бессодержательна, не заключая в себе истину, а лишь предлагая метод, и делает её формальной наукой. А если мы утверждаем, например, что H₂O в ходе своего диалектического развития превращается HO₂, или общество неизбежно в своём развитии придёт к коммунизму — мы можем проверить это лишь эмпирически. Без эмпирического подтверждения это никакой не научный факт. Факты можно познать исключительно путём наблюдения, мы не можем их выдумать.

То есть чем отличается позитивистский факт от диалектических “законов всеобщего развития”? Вернёмся к ситуации с стулом в комнате. Утверждение “в комнате есть стул” проверяемо. Мы можем зайти в комнату и исследовать её на предмет наличия стула. То есть это предложение осмысленно, которое может быть верным, а может и не быть верным. И мы можем его проверить, и выявить факт наличия в комнате стула. А утверждение “стул состоит из двух взаимоисключающих противоположностей, которые в ходе борьбы переходят одна в другую, и тем самым осуществляют развитие, в ходе которого стул становится своей противоположностью” мы проверить не можем. Из чего состоит стул? Из каких противоположностей? Что это? Как они переходят одна в другую? Что такое противоположность стула? Это предложение не несёт никакого содержания и не может быть проверено в принципе. Мы можем наблюдать за стулом, конечно, и его развитием. Пройдут года, и он развалится. И тогда диалектик воскликнет “вот оно — разваленный стул и есть противоположность целого стула!”. А если стул не развалится, а будет сожжён, то опять-таки это будет противоположностью. Что бы со стулом не случилось — это можно назвать противоположностью стула. Но мы не можем проверить это утверждение, поскольку диалектическая “противоположность” не несёт никакого смысла. Если бы диалектика делала конкретное утверждение “стул превратится в стол”, тогда мы могли бы провести наблюдение за ходом развития стула и установить, так ли это. Но так как диалектика оперирует несодержательными высказываниями, то мы не можем проверить их истинность. Мы можем лишь задним числом объяснить произошедшее, подогнать факты под диалектические формулы. Потому мы не можем спорить об истинности или ошибочности диалектики. Всё, что мы можем сказать — это то, что диалектика является бессмысленной. Её утверждения, “законы”, термины — всё бессмысленно, не несёт никакого смысла.

В общем, фактом, тем более научным фактом, мы можем назвать только то, что подвергается проверке, и что имеет определенный смысл. Молекула воды состоит из атома кислорода и двух атомов водорода — есть варианты проверки утверждения. В ходе проверки выяснили что это так? Значит, это научный факт. Молекула воды состоит из противоположностей, которые превращаются одна в другую? Мы не можем этого проверить, поскольку непонятно, что понимать под противоположностями. Но мы можем проверить, превращаются ли молекулы водорода в молекулу кислорода, и определить, является ли это утверждение верным. Но в этом случае диалектики заявят, что мы не там ищем противоречие, противоречие в чём-то другом. Потому что, опять-таки, у диалектического противоречия нет никакого содержания.

Идеи Витгенштейна были развиты в 1920-х в Вене так называемым “Венским кружком”, который и основал логический позитивизм. Неопозитивисты пытались создать фундамент единой науки, основанной на индуктивной логике и правильно построенной логике языка. В середине XX века неопозитивизм господствовал в научном сообществе, оказав влияние на многие науки. Однако, в виду своего несовершенства, в пятидесятые годы всё более подвергается критике, и уступает постпозитивизму и аналитической философии, которые, в общем то, являются скорее усовершенствованными версиями неопозитивизма, не отрицая самые основы позитивизма, но подвергая критике многие его положения. В отличии от диалектики, не совершавшей научных открытий и не развивавшей науки, не признанной научным сообществом, позитивизм, в том или ином виде, оказал огромное влияние на действительное научное развитие, и разделяется научным сообществом. Позитивизм, как и диалектику, нельзя принимать на веру. Он подвергается критике даже со стороны сторонников, но это критика конструктивная, которая и позволяет развиваться позитивизму. Благо, позитивизм в отличии от диалектики заложен на критической основе, которая и позволяет ему развиваться, не застывая в неподвижном догматизме, подобно диалектике, в которой расплывчатость основных положений сделала её практически “неуязвимой” для критики и развития. Если брать предпосылки позитивизма, то нужно признать, что они гораздо более обоснованы и логичны, нежели диалектические “законы развития”.

17. Научный метод.

Хотя марксисты всюду заявляют об обладании неким “научным методом”, диалектический метод в науке не применяется, и вряд ли с его помощью было сделано какое-либо научное открытие (если не считать “научными открытиями” постоянные пророчества марксистов о грядущей смене капитализма на коммунизм, которые они повторяют уже полтора столетия). Действительный метод, который применяется для познания хоть в науке, хоть в криминалистике, хоть в логике, хоть где — индуктивно-дедуктивный метод, тесно связанный с эмпирическим познанием.

Индукция — это обобщение, рассуждение от частного к общему. Мы наблюдаем определенные явления, и делаем некие обобщения, выводы. При этом индуктивный метод не является точным методом, он не гарантирует, что наши выводы будут абсолютно верны. Например, мы можем обжечься о горячий чайник. Затем мы обожжемся, взяв горячую кружку. И обожжемся в третий раз, прикоснувшись к раскаленной плите. Обобщив наш опыт, мы поймём, что горячие предметы обжигают. Это будет правильное индуктивное заключение. Или же мы можем увидеть и попробовать яблоко “грэнни смит”, а затем яблоко “гольден”. И мы сделаем выводы, что яблоки являются зелёными и кисло-сладкими. Это будет неверный вывод. Затем, когда мы увидим красное сладкое яблоко, наше представление о яблоках должно быть пересмотрено.

Проблема здесь в том, что мы, видя исключительно зеленые яблоки, не сможем утверждать существование красных яблок (если мы не будем знать этого из других источников). Мы сможем предполагать, что возможно существуют яблоки иного цвета и вкуса — красные, оранжевые, синие, жёлтые и фиолетовые. Но это будет просто предположение. Наука же основывается на фактах. И до тех пор, пока мы достоверно не уверены в существовании красного или синего яблока, мы не можем делать соответствующих утверждений, мы можем только предполагать. Потому наука не утверждает ничего в последней инстанции. Она делает утверждения только о конкретных фактах. И познания фактуальных наук постоянно изменяются. То, что было признано в XIX веке, обрастает новыми данными, какие-то положения дополняются, какие-то опровергаются. И те теории, которые сегодня являются господствующими, также будут дополнены или пересмотрены в будущем, поскольку наука (в отличии от диалектической метафизики) не стоит на месте. К сожалению, наше познание мира ограничено нашими субъективными опытом и знанием. А потому мы с большой долей вероятности не можем утвердить такую теорию, которая будет верна и неизменна всегда. Попытки вывести некую всеобщую вечную теорию (тем более, исходя из размышления, а не изучения конкретных фактов) антинаучны в своей основе. Однако, мы можем по-разному распорядиться нашим несовершенным знанием. Узнав на примере “гольден” и “гренни смит” вкус и цвет яблок, мы можем:

1) Сделать абсолютно неверное предположение о том, что яблоки синие и имеют горчичный вкус. Это будет в корне своём неверное предположение.

2) Сделать неверное утверждение, что мы ничего не узнали о вкусе и цвете яблок. Откуда мы знаем, все ли яблоки зеленые и кисло-сладкие, или не все? Мы не получили ровно никакой информации. Это будет элементарным неумением делать выводы из фактов.

3) Сделать неверное утверждение, что все яблоки зеленые и кисло-сладкие. Это уже применение индукции, но применение неправильное. Поскольку мы не можем сказать, все ли виды яблок нам известны.

4) Сделать верное утверждение, что по крайней мере некоторые виды яблок являются зелеными и кисло-сладкими. Либо что все известные нам виды яблок являются зелеными и кисло-сладкими. Это будет единственно верное утверждение, которое мы можем сделать исходя из полученных данных. В дальнейшем, когда мы ознакомимся с красным сладким яблоком, это утверждение будет дополнено новыми фактами. В то время как утверждение о том, что все яблоки зеленые и кисло-сладкие, было бы опровергнуто.

То есть посредством индукции мы не приобретаем какое-то конечное, полное знание, но лишь движемся в эту сторону, постоянно собирая и обобщая новые данные.

После того, как произведены анализ и обобщение фактов, необходимо вывести какое-то следствие, теорию, которая позволит предвидеть новые факты. Например, если я обжёгся трижды о горячий чайник, кружку с кипятком и раскалённую плиту, я обобщаю полученный опыт и делаю вывод, что горячие предметы обжигают. Если нагреть чайник, он будет обжигать.

Далее следует эксперимент. Вывод нужно проверить. Я прикасаюсь к остывшему чайнику — ожога нет. Стало быть, ожог получается только при нагревании чайника. Нагреваем чайник, прикасаемся к нему, обжигаемся — эксперимент успешен и подтвердил наши выводы.

При этом существуют споры касаемо того, каким образом надлежит проверять теорию на практике. Существуют мнения, что теория должна подтверждаться конкретными фактами. То есть выдвигая предположение, мы должны подтвердить его какими-либо фактами. То есть, например, делая утверждение что все яблоки зеленые, мы можем сослаться на “гольден” и “гренни смит”. Однако существует иной метод — фальсифицируемость теории. При помощи этого метода мы можем выявить, насколько та или иная теория является научной. Он основан не столько на поиске подтверждающих теорию фактов, сколько на поиске фактов, опровергающих теорию. Принцип фальсифицируемости говорит нам, что теория является научной только в том случае, если мы можем поставить такой эксперимент, который мог бы опровергнуть теорию и её основные положения. То есть возьмём за теорию “все яблоки зеленые”. Мы можем сказать, что для того, чтобы теория была признана ложной, достаточно пойти в магазин, купить красное яблоко и принести его. Эта теория проверяема. Для её опровержения достаточно красного яблока. А вот вторая теория — “если что-то сделать, то что-то, возможно, изменится”. Мы не можем представить себе такой эксперимент, который мог бы опровергнуть данную теорию, так как что бы мы не предприняли, это будет укладываться в рамки этой теории. Следовательно, эта теория не научна. Проблема для диалектики в том, что все её теории и утверждения носят такой вот неопровергаемый характер. Её можно натянуть на всё, что угодно. Следовательно, она не фальсифицируема, не проверяема. Следовательно — не научна.

Как это используется в политике? Можно вспомнить спор между марксистами и анархистами о рабочем государстве. Марксисты, основываясь на диалектике, предвещали, что рабочее государство диктатуры пролетариата, взяв в руки всю собственность, будет диктатурой лишь для буржуазии. А для рабочих это будет самая широкая демократия. В конце концов, государство само собой отпадёт, произойдёт переход количества в качество, отрицание, и наступит безгосударственный коммунизм. Эти выводы были получены при помощи не логики, индукции или эмпирического метода, но посредством диалектики. Потому что это соответствовало тому, что марксисты полагают “всеобщим законом развития”.

Анархист Пётр Кропоткин же, пользующийся логикой и индуктивно-дедуктивным методом, сосредоточился не на изучении неких “всеобщих законов развития”, а на изучении конкретных законов, по которым действует общество и государство. И потому он знал, что государство не может быть “рабочим”. Любые правители, как только они получат власть, будут заинтересованы прежде всего в сохранении своей власти и подавлении общества. Государство — это институт, стоящий над обществом, он неизменно будет стремиться к подавлению общества. Кропоткин вполне эмпирически и в духе индуктивно-дедуктивного метода выводил из опыта истории невозможность уничтожения государственности посредством государства. Государство устроено для подавления, а не освобождения.

Итак, мы видим два тезиса. Диалектический — овладев государственной машиной, социалисты направят её на дело освобождения народа, поведут в сторону отрицания государства и перехода к новому, безгосударственному типу общества. И эмпирический, индуктивно-дедуктивный — овладев государственной машиной, социалисты сами превратятся в диктаторов, вместо диктатуры пролетариата будет диктатура над пролетариатом. Вся история XX века может служить экспериментом, разрешившим этот вопрос. Индуктивно-дедуктивный метод и здесь оказался более научен, нежели марксистская диалектика… Но проблема в том, что марксисты отрицают эмпиризм, для них конкретный опыт, наблюдения, эксперименты не являются научным методом. “Научный метод” — это рассмотрение процессов в соответствии с “законами всеобщего развития”. И если весь опыт говорит против их “научной теории”, то, стало быть, проблема в опыте. Нужно разбираться, что не так было в эксперименте, и ставить такой эксперимент, чтобы социалисты привели государство к отмиранию. Вот это — научный подход, согласно диалектике. Поскольку, хоть это ничем не подтверждено, но диалектикой “научно доказана” неизбежность перехода к социализму. А стало быть, неизбежность коммунизма и диктатура пролетариата на пути к нему — научный факт. И пускай факты и опыт говорят об обратном — но они не учитывают диалектическую сторону вопроса, ненаучно ссылаться на них!

Нужно ли говорить, с какой животной ненавистью диалектика атакует эмпиризм и индукцию? Диалектика не может быть подтверждена эмпирическими методами, не может быть подтверждена математически или логически — и всё что ей остаётся, это воевать против логики, против математики, против опыта и фактов.

Один из известнейших постпозитивистов Карл Поппер так писал о такой “научности” марксизма:

“Марксистская теория истории, несмотря на серьёзные усилия некоторых её основателей и последователей, в конечном итоге приняла эту практику предсказаний. В некоторых своих ранних формулировках (например, в Марксовом анализе характера «грядущей социальной революции») она давала проверяемые предсказания и действительно была фальсифицирована … Однако вместо того, чтобы признать это опровержение, последователи Маркса переинтерпретировали и теорию, и свидетельство с тем, чтобы привести их в соответствие. Таким путём они спасли свою теорию от опровержения, однако это было достигнуто ценой использования средств, сделавших её неопровержимой. Таким образом, они придали своей теории «конвенционалистский характер» и благодаря этой уловке разрушили её широко разрекламированные претензии на научный статус”.

Возвращаясь к научному методу. После того, как посредством индукции, логики и эмпиризма мы обозначили и проверили теорию, мы можем пользоваться её положениями. В ходе индукции мы шли от частного к общему. Мы обобщали какие-то положения конкретных фактов. Теперь мы можем делать иначе. Идти от общего к частному. Дедукция является гораздо более точным и надёжным методом, чем индукция. Индукция, даже при большом количестве обобщаемых фактов, не даёт нам стопроцентно достоверного вывода. Дедукция же при верных изначальных данных даёт точный результат. Например, посредством индукции мы выяснили, что горячие предметы обжигают. Посредством дедукции мы можем понять, что если горячие предметы обжигают, то чайник, вскипев, будет обжигать.

Вообще же отличия индукции, дедукции и диалектики легко можно показать на примерах.

Например, индукция.

Факты: социалистические кооперативы, созданные для изменения мира на началах новой кооперативной экономики, либо распадались, либо превращались в обычные капиталистические предприятия. В качестве частных фактов мы можем взять Фамилистер в Гизе, кооперативы оуэнистов в Англии, и кооперативное движение “Рыцарей Труда” в США.

Обобщающий вывод — кооперативы не способны изменить капиталистическую экономику на социалистическую. В ходе своего развития кооперативы могут лишь встроиться в капитализм наряду с остальными капиталистическими предприятиями.

Дедукция.

Факт: группа панков из Москвы создала кооператив, видя в нём альтернативу капиталистической экономики, надеясь преобразовать мир.

Применив обобщающий вывод, полученный индуктивно из опыта Фамилистера в Гизе, оуэнистов и “Рыцарей Труда”, методом дедукции мы поймём, что мир они не преобразуют, а либо встроятся в капитализм и превратятся в обычный бизнес, либо кооператив распадётся.

Диалектика.

В ходе развития кооператив превратится в свою противоположность, которая в ходе своего развития превратится в кооператив в новом качестве.

Индукция и дедукция дают нам чёткие ответы. Диалектика же ответов не даёт. Чем бы кооператив не стал — распался бы он, или превратился бы в обычное капиталистическое предприятие, но мы можем сказать, что произошло отрицание, кооператив перестал быть кооперативом. Чего-бы потом не случилось, это тоже можно трактовать как отрицание отрицания. Например, некоторые люди из распавшегося кооператива завели собственный бизнес? Вот оно, отрицание отрицания! Возвращение к бизнесу в новом качестве — не кооперативном, но частном. Или, кооператив не распался, но превратился в обычный капиталистический бизнес? Ну, вот оно, отрицание. Бизнес разросся и стал крупным акционерным обществом? Так чем это не возвращение к кооперативу в новом качестве? Бизнес разорился? Ну, произошло отрицание отрицания. Бизнес, который был отрицанием кооператива, распался. И тем самым изначальные антикапиталистические идеи кооператива одержали верх над своим капиталистическим отрицанием. Вообще, что бы не произошло — всё можно обосновать задним числом этой схемой, и при этом само утверждение останется верным. Мы можем представить, гипотетически, ситуацию, при которой кооператив не распадётся и не превратится в обычный капиталистический бизнес — и тогда наши индуктивно-дедуктивные выводы можно признать ошибочными. Хотя весь опыт кооперативного движения говорит об обратном — что кооператив либо распадётся, либо встроится в систему. Потому мы можем утверждать из бесконечного множества возможных вариантов, что случится либо это, либо это. В этом сама суть прогнозирования — обозначить те варианты из множества возможных, которые произойдут. Диалектика же даёт нам такой ответ, который не говорит нам ничего о судьбе кооператива, но которым задним числом можно обосновать вообще всё, что бы с кооперативом не произошло. Мы не можем представить себе такой ситуации, которую, при известном демагогическом умении, нельзя было бы объяснить с помощью диалектики. То есть диалектика не сообщает нам вообще ничего, она подобно тем шарлатанам-ясновидящим, что говорят запутанным языком такие туманные фразы, что подогнать их можно под что угодно.

Если мы говорим о таких инструментах, как индукция, дедукция, логика в целом, эмпиризм, принцип фальсифицируемости — то мы можем говорить о некоем “научном методе”, поскольку такой метод может сообщить нам конкретные факты, дать определенные выводы и знания. Они могут быть ошибочными, могут быть верными. Но в целом мы можем делать выводы посредством данных инструментов. Диалектика же не может сообщить нам вообще ничего, кроме туманных предсказаний и объяснений задним числом. Диалектика не способна дать нам никаких выводов. Всё вышеизложенное достаточно ярко указывает на ненаучность диалектики. И понятно, что тем отчаяннее диалектика будет сопротивляться логике, индукции, эмпиризму… Дошло до того, что диалектика в попытке защитить себя пришла к отрицанию одного из важнейших логических инструментов, позволяющего делать нам обобщения — индукции.

Индуктивный метод подвергся критике со стороны диалектики еще Фридрихом Энгельсом. Энгельс был столь уверен в себе, как в учёном (как это контрастирует с его “широкими” познаниями в математике и логике!), что даже осмелел настолько, что клеймил Ньютона “индуктивным ослом” за его приверженность индукции. К сожалению для диалектики, индукция помогла Ньютону сделать ряд великих открытий, Энгельсу же диалектика помогла задним числом обосновать открытия, сделанные индукцией. Впрочем, Энгельс еще не критикует индукцию как метод. Он критикует индукцию как основной метод, вступая в полемику с теми индуктивистами, кто полагает индуктивный метод единственно верным и полностью точным. А полностью точной индукция, как мы видели выше, не является, как не является единственным инструментом познания. А потому полемика Энгельса с индуктивистами нам, в общем, безынтересна (как безынтересна полемика Ленина с эмпириокритиками).

Окончательно непримиримую позицию против индуктивного метода диалектика занимает во второй половине двадцатого века в лице видного марксистского философа Эвальда Ильенкова. Ильенков критикует индуктивный метод, опять-таки, за его неточность. Коль индуктивный метод не даёт нам точных результатов, коль он может быть ошибочным, коль он не даёт нам абсолютного окончательного знания — стало быть, он не верен. Проблема здесь в том, что нет такого метода, который дал бы нам абсолютное знание сразу и окончательно. Индукция помогает делать некоторые обобщения уже имеющихся знаний. Но нет такого инструмента, который дал бы нам новые знания из ничего. Мы можем только наблюдать новые факты и анализировать их. Мы не можем выдумать какие-то факты и закономерности из головы. Тем более, что диалектика презрительно относится к эмпирическому методу, к изучению конкретных фактов, и всё что может предложить взамен — это давать такие понятия, которые невозможно опровергнуть и будут верны всегда. Это утверждает сам Ильенков: “Определения понятий должны характеризоваться всеобщностью и необходимостью, то есть должны быть заданы так, чтобы их не мог опровергнуть никакой будущий опыт”.

Здесь мы видим полностью противоположный подход постпозитивистскому методу фальсифицируемости. Если научный метод фальсифицируемости говорит нам, что теория является научной тогда, когда есть какие-то условия её опровержения, то есть когда она утверждает что-то конкретное, то “научный метод” диалектики утверждает, что теория тогда научна, когда она сформулирована таким образом, что ничего в будущем её не сможет опровергнуть. Отсюда и расплывчатость, и неопределенность диалектики, не утверждающей ничего конкретного. Нужно ли говорить, что действительная наука идёт по пути утверждения конкретного, а не абстрактного? И если мы посмотрим на действительную науку — со временем все её положения пересматривались и опровергались.

Если мы вернемся к примеру с яблоками, то мы можем утверждать что “некоторые яблоки зеленые и кисло-сладкие”. Диалектика же должна сделать такое утверждение, которое будет верным, даже если зеленых и кисло-сладких яблок не будет вовсе. Чтобы утверждение о цвете и вкусе было верным всегда и абсолютно неопровержимым вне зависимости от того, какую ситуацию мы бы не представили, это может быть одно единственное утверждение “яблоки имеют цвет и вкус”. Такое утверждение, пожалуй, действительно невозможно опровергнуть. Но оно не даёт нам никакой информации. Оно бесполезно. Но по Ильенкову — оно является всеобщим, а значит — научно.

Обычная логика, согласно диалектике, уже имеет весьма далёкое отношение к процессу познания. На смену ей приходит новая “диалектическая логика”, производящая новые знания из старых знаний. И в соответствии с этой логикой и развивается наука — даже если сами все учёные руководствуются антидиалектическими установками, всё равно они развивают науку в духе диалектики, говорит Ильенков.

“к познанию реального мира “вещей в себе” логика не имеет ни малейшего касательства, ни малейшего отношения. Она применима лишь к уже осознанным (с ее участием или без него) вещам, то есть к психическим феноменам человеческой культуры… по отношению к образам восприятия как таковым, к ощущениям, к представлениям, к фантомам мифологизирующего сознания, включая сюда представление о боге, о бессмертии души и тому подобном, законы и правила логики неприменимы. Они, конечно, служат и должны служить как бы ситом, которым названные образы сознания задерживаются на границах научного знания. И только. Судить, верны ли эти образы сами по себе, играют они позитивную или негативную роль в составе духовной культуры, мышление, ориентирующееся на логику, не имеется ни возможности, ни права”.

“наука и практика, совершенно независимо от сознательно усвоенных логических представлений, развиваются в согласии с теми всеобщими закономерностями, которые были обрисованы диалектической традицией в философии. Это может происходить (и фактически происходит), даже если каждый отдельный представитель науки, участвующий в ее общем прогрессе, сознательно руководствуется недиалектическими представлениями о мышлении. Наука в целом, через столкновения взаимно провоцирующих и корректирующих друг друга недиалектических воззрений, развивается все же в согласии с логикой более высокого типа и порядка.

Теоретик, которому посчастливилось наконец найти конкретное решение затянувшегося спора, объективно вынужден мыслить диалектически. Подлинная логическая необходимость пробивает здесь себе дорогу вопреки сознанию теоретика, вместо того чтобы осуществляться целенаправленно и свободно. Поэтому оказывается, что крупнейшие теоретики, через мышление которых на деле пролегает столбовая дорога развития науки, как правило, руководствуются все же диалектическими традициями в логике…… именно диалектика, и только диалектика, есть действительная логика, в согласии с которой совершается прогресс современного мышления. Именно она и действует в “точках роста” современной науки, хотя бы этот факт и не сознавался в полной мере самими представителями науки. Вот почему логика как наука совпадает (сливается) не только с диалектикой, но и с теорией познания материализма”.

То есть как это выглядит. Диалектики как бы говорят “окей, пускай диалектика не сделала ни одного научного открытия. Пускай все учёные развивают науку посредством индукции и эмпиризма, отрицаемых нами. Но всё равно мы будем утверждать, что все их открытия принадлежат диалектике”. На деле, конечно, назвать подобные утверждения чем-либо, кроме дешевой демагогией, спекуляцией и отрицанием реальности невозможно. Фактически, делая подобное утверждение, Ильенков расписывается в несостоятельности диалектики. Только представьте себе спор двух ученых. Один утверждает, что чтобы выяснить, что находится внутри кокоса, необходимо действовать эмпирически — разбить его и заглянуть внутрь. Второй утверждает, что достаточно мысленно представить, что там. После того, как первый ученый разбивает кокос, второй говорит: “Ты только подтвердил моё мнение. Именно это я и предполагал. Ты действовал неправильным методом, но пришёл к правильному результату, который на самом деле принадлежит моему методу”. Понятно, что второй учёный — никакой и не учёный вовсе, а дешевый шарлатан, даже спорить с которым бесполезно, поскольку он будет каждый раз делать подобные абсолютно демагогические утверждения. Но что это за “научный метод” такой, который не может ничего открыть, но способен только делать утверждения о том, что другой, неправильный научный метод своими открытиями лишь подтверждает правильность первого “научного метода”?

Однако, из этого диалектика выворачивается также очень легко. Она доказывает… что диалектика и есть логика, а логика есть диалектика. А следовательно те учёные, которые пользуются нормальной человеческой логикой, просто пользуются неправильной формой диалектики. Следовательно, все их выводы принадлежат диалектике.

“Логика (то есть материалистическая теория познания) полностью и без остатка сливается с диалектикой. И опять-таки налицо не две разные, хотя и “тесно связанные” одна с другой, науки, а одна и та же наука. Одна и по предмету, и по составу своих понятий. И это не “сторона дела”, а “суть дела”, подчеркивает Ленин. Иначе говоря, если логика не понимается одновременно как теория познания, то она не понимается верно.

Так что логика (теория познания) и диалектика находятся, по Ленину, в отношении полного тождества, полного совпадения по предмету и по составу категорий. У диалектики нет предмета, отличного от предмета теории познания (логики), так же как у логики (теории познания) нет объекта изучения, который отличался бы от предмета диалектики. И там и тут речь идет о всеобщих, универсальных формах и законах развития вообще, отражаемых в сознании именно в виде логических форм и законов мышления через определения категорий. Именно потому, что категории, как схемы синтеза опытных данных в понятии, имеют вполне объективное значение, такое же значение имеет и переработанный с их помощью “опыт”, то есть наука, научная картина мира, научное мировоззрение”.

По большому счёту, мы возвращаемся к гегелевской критике логики, которая является просто инструментом, методом, а не даёт знания сама по себе.

“без категорий, выражающих универсальные формы и закономерности действительности, нельзя вообще ни понять, ни выразить “специфики мышления”, а логика, замыкающаяся в рассмотрении так называемой “специфики мышления”, то есть рассматривающая мышление “само по себе”, вне его отношения к действительности, в итоге не схватывает как раз искомой “специфики”, подменяя логический аспект исследования психологическим, феноменологическим, описательно-историческим или лингвистическим рассмотрением”.

Это сродни тому, как отрицать математическую формулу X+2X=3X. Потому что мы не знаем чему равен Х. Может быть, на выходе получится не 3Х. Х должен быть конкретным, не зная о Х ничего, мы не можем решать уравнение как 3Х, говорит диалектика. По факту, тем самым, диалектика пытается перевести логику из формальных наук, из метода, в науки фактуальные, в простое собрание фактов. Обычная логика служит методом, инструментом для познания фактов. Но диалектика отрицает и эмпиризм — непосредственное познание фактов, и логику как метод работы с фактами. Вместо этого логика должна стать самим методом, непосредственно дающим факты.

Эта новая диалектическая “логика” уже вовсю отрицает положения старой логики. Отрицается принцип непротиворечия, где противоречие указывало на ошибку. Наоборот, теперь противоречие — это логическая необходимость:

“Противоречие здесь выступает уже не как свидетельство “неправильности”, “ошибки” (как его толковала старая, недиалектическая логика), а как важнейший логический принцип и форма развития определений, как принцип логического перехода от факта к факту. Этот принцип только и обеспечивает объективность перехода от категории к категории, то есть согласие развития определений с развитием действительности”.

Эта новая “логика” отрицает необходимость непротиворечивости теории.

Диалектика уже прямо заявляет, что если теория противоречит реальной жизни, то это не значит, что теория не верна. Нужно не изменить теорию таким образом, чтобы она соответствовала фактам. Нужно просто признать теорию, и её нежизнеспособность объяснить свойственными всему в этом миру противоречиями.

“Если всеобщий закон противоречит эмпирически-общему положению вещей, то эмпирик сразу видит выход в том, чтобы изменить формулировку всеобщего закона с таким расчетом, чтобы эмпирически-общее непосредственно подводилось под нее. На первый взгляд так оно и должно быть: если мысль противоречит фактам, то следует изменить мысль, привести ее в соответствие с общим, непосредственно данным на поверхности явлений. На самом деле такой путь теоретически ложен…

В чем же заключается диалектико-материалистический способ разрешения антиномии? Прежде всего следует констатировать, что реальные противоречия […] не исчезают. Более того, они предстают здесь как необходимые противоречия самого объекта, а вовсе не как результат ошибочности мысли, неточностей в определениях и тому подобное”.

Если теория противоречит фактам, то “антиномии […] теории — вовсе не логические, а реальные противоречия объекта”. Нужно ли говорить, что такой “научный метод” вообще полностью бесполезен? Ибо мы можем любое противоречие в теории обосновать наличием противоречия внутри объекта? Мы можем вывести любую теорию, и абсолютно любая теория, за исключением верной, непротиворечивой теории, будет, согласно диалектике, верна? Поскольку если во всём в этом мире существует противоречие, и это снимает с теории необходимость считаться с практикой, то любая ошибочная теория, любое несоответствие теории фактам, любые логические противоречия запросто могут быть объяснены фактическим противоречием рассматриваемого объекта? А если, напротив, теория верна, непротиворечива и соответствует фактам — то это уже верный признак оспорить её, так как она не считается с объективными противоречиями, игнорирует их.

Более того, диалектика отрицает индукцию как метод познания. Мы не можем переходить от частного к общему, поскольку тогда выводы могут быть ошибочными, говорит диалектика. А потому мы должны исходить от абстрактного к конкретному. Что это значит? Ильенков поясняет такой метод словами Энгельса:

“При этом методе мы исходим из первого и наиболее простого отношения, которое исторически, фактически находится перед нами, следовательно, в данном случае из первого экономического отношения, которое мы находим. Это отношение мы анализируем. Уже самый факт, что это есть отношение, означает, что в нем есть две стороны, которые относятся друг к другу. Каждую из этих сторон мы рассматриваем отдельно; из этого вытекает характер их отношения друг к другу, их взаимодействие. При этом обнаруживаются противоречия, которые требуют разрешения. Но так как мы здесь рассматриваем не абстрактный процесс мышления, который происходит только в наших головах, а действительный процесс, некогда совершавшийся или все еще совершающийся, то и противоречия эти развиваются на практике и, вероятно, нашли свое разрешение. Мы проследим, каким образом они разрешались, и найдем, что это было достигнуто установлением нового отношения, две противоположные стороны которого нам надо будет развить и так далее”.

Очевидно, что, отрицая индукцию, диалектика по факту пытается совершать её же. Рассматривается частный пример экономических отношений, на основании которого происходит некоторое обобщение. То есть по факту это всё тоже движение от частного к общему, просто испорченное диалектическим методом. Например, положением о полярности, и о том, что у отношений только две стороны. Можно сходу привести множество таких экономических отношений, которые не соответствуют диалектическому принципу полярности, в которых большое количество разных сторон.

Кроме того, если обычное индуктивное логическое обобщение не утверждает своей непогрешимости, и утверждает лишь большую или меньшую вероятность обобщения, то диалектическое “научно-теоретическое” обобщение, сделанное, исходя из “первого и наиболее простого” примера, мало того что утверждает непоколебимость и точность своих выводов, но и распространяет их на все экономические отношения (и, сверх того, на примере “первого и наиболее простого отношения” пытается вывести и подтвердить общую формулу для всех отношений в любой сфере).

В своём анализе диалектика, отрицающая индукцию (а на самом деле — неумело её применяя), провозглашает верность лишь дедуктивного метода, то есть переход от общего к частному. Однако проблема в том, что чтобы иметь “общее”, нужно сперва совершить индукцию, провести обобщение, которое позволит нам создать определенные категории, которыми мы можем пользоваться при дедукции. Откуда диалектика берёт эти категории, если не из индукции? Точнее, кроме неправильного применения индукции? Мы можем проследить это на примере всей гегелевской логики. То самое “абстрактное”, которое провозглашается диалектикой, получено не путём обобщений фактов, но исключительно философскими рассуждениями, спекуляциями на тему “бытия” и “ничто”. “Абстрактное” — это некое идеализированное, выдуманная вещь в вакууме в отрыве от остального мира. Это “чистое” бытие, бытие в себе. То есть прежде, чем пользоваться диалектическим методом, мы должны представить такую оторванную от остального мира вещь или систему, и от её анализа переходить к рассмотрению конкретной вещи или системы. Проблема в том, что абстрагирование, создание абстракций, в логике осуществляется тоже через индукцию, обобщение, в ходе которых из рассматриваемого объекта удаляется всё несущественное для конкретного анализа.

“То же самое относится и к абстрактному, которое и опять-таки в согласии с простой этимологией определяется как отвлеченное, как извлеченное, как обособленное, “вынутое”, “изъятое” вообще. Безразлично откуда, как и кем, безразлично в какой форме зафиксированное — в виде ли слова, в виде ли наглядного чертежа-схемы или даже в виде единичной вещи вне головы, вне сознания. Нагляднейший чертеж может быть абстрактнейшим изображением некоторой сложной системы вещей-явлений, некоторого конкретного. Абстрактное понимается как один из ясно очерчивающихся моментов конкретного — как частичное, односторонне неполное (потому всегда по необходимости ущербное) проявление конкретного, отделившееся или отделенное от него, относительно самостоятельное образование, мнимо независимый его момент”.

Мы видим, что, “опровергая” действительный научный метод, отрицая индукцию и эмпиризм, логику и математику, диалектика лишь пытается воспроизвести “улучшенные” при помощи диалектических “всеобщих законов” логику, индукцию и математику, и обосновать это действительным “научным методом”.

18. Итоги.
Научна ли диалектика?

Итак, мы можем сказать, что диалектика является глубоко антинаучной по следующим причинам:

1) В своих “законах всеобщего развития” диалектика использует омонимы — совершенно различные понятия, обозначаемые одним словом. Верность “законов” диалектики может быть принята только при подмене понятий в “законах” в зависимости от ситуации. То есть мы вообще не можем говорить о каких-либо чётко определенных “научных законах” диалектики.

2) Сами “законы” обозначают и обобщают совершенно различные явления и процессы. Как это было продемонстрировано на примере “закона перехода количества в качество”, речь идёт в различных ситуациях о совершенно разных процессах. Например, об изменении скорости движения молекул внутри рассматриваемого объекта, в результате чего меняется сам рассматриваемый объект. И о количественном увеличении самого объекта, однотипных предметов, в результате чего появляется новая возможность его использования в социуме. То есть в первом случае речь идёт об изменении самой структуры и природы объекта, а во втором — лишь о возможном новом использовании. Можно найти еще большое множество иных процессов, сводимых к этому “единому закону”. Но мы видим, что речь не о каком-то одном “законе”, но о большом количестве разных “законов”. Чтобы свести их воедино, нужно использовать различную трактовку этих “единых законов”. Для чего используются и неопределенные многозначимые термины-омонимы, которые диалектика использует без чёткого определения, что позволяет подменять значение не только самих “законов”, но и отдельных используемых терминов. То есть в диалектике, на самом деле, отсутствуют какие-либо чёткие “законы” и теории. Всё, для чего годится диалектика — подгонка задним числом уже свершившихся фактов под “законы диалектики”, путём взаимоисключающих трактовок “законов” диалектики и использования различных слов-омонимов под видом какого-то единого термина. Такая произвольная интерпретация самими диалектиками собственных “законов” служит доказательством не научности, но лженаучности диалектики.

3) Естественно, что диалектики не смогли осуществить таким образом ни одного достойного анализа и верного прогноза. Все прогнозы диалектиков оказались ошибочными, что не мешает диалектикам задним числом оправдывать ошибочность прогнозов и пытаться доказать, что они вовсе не ошибочны, что всё еще впереди. Просто на пути к предсказанному диалектики предсказывают всё новые и новые стадии. Основываясь в этом не на прогнозе будущего, а на объяснении прошлого. Так, Карл Маркс предсказывал, что современный ему промышленный капитализм является последней стадией, предвестником социализма. Затем, в вышедшем спустя полвека третьем томе “Капитала”, Маркс предсказывал уже, что переходным к социализму являются акционерные общества, которые упраздняют частную собственность и создают собственность общественную. Спустя десятилетие, когда акционерные общества образовали монополии, марксисты не отказались от предсказаний Маркса насчёт промышленного капитализма и акционерных обществ, но Гильфердинг и Ленин объясняли, что монополии и есть тот самый переход к будущему обществу, достаточно передать их под контроль государства социалистов. И таким образом, со времен Маркса мы видим не пересмотр основных предсказаний Маркса, но лишь объяснения задним числом того, почему они не сбылись, отыскание в прошедшем новых стадий на пути к предсказанному.

4) Аналогичным образом, диалектика не является “научным методом” и в самой науке. Сам подход диалектики глубоко антинаучен. Отрицая логическую индукцию, которая делает обобщения на основании множества схожих фактов и предполагает возможные закономерности, диалектика вводит собственную индукцию, которая делает обобщения на основании одного “первого и самого простого” факта, либо на основании множества разрозненных, не схожих между собой фактов и процессов. И эти обобщения, в отличии от логической индукции, не предполагаются как возможные закономерности, но утверждаются как абсолютно достоверные “всеобщие законы развития”. Однако выводить точные “законы” на основании индуктивного обобщения — неверно и антинаучно. Как неверно использовать индукцию для обобщения совершенно различных, не имеющих между собой ничего общего фактов и процессов. Диалектика на словах отрицает индукцию как метод, а на деле пытается её же использовать, но делает это абсолютно неправильно и антинаучно.

5) Здесь стоит отметить и глубоко антинаучную основу диалектики и рассматриваемых ей примеров, полную некомпетентность диалектиков в каких-либо науках — точных, как логика и математика, естественных, как биология, или социальных, как экономика.

6) Естественно, что все научные открытия совершаются при помощи не “научного метода диалектики”, но действительного научного метода, предполагающего эмпирические наблюдения и опыты, и индукцию. Диалектика, отрицая сам научный метод и его инструменты, не совершив каких-либо научных открытий, тем не менее осмеливается заявлять, что на самом деле все научные открытия, сделанные отвергаемым научным методом, принадлежат ей — диалектике.

7) Диалектика отрицает практический опыт, эмпирические наблюдения, эксперименты и факты, подменяя их философскими рассуждениями.

8) Диалектика отрицает сами основы логики и математики, которые являются самим фундаментом научного знания.

9) Диалектика отрицает закон непротиворечивости, который утверждает, что два взаимоисключающих утверждения не могут быть верными одновременно. Вместо этого диалектика утверждает желательность противоречий и ложность непротиворечивого.

10) Отрицая логику, закон непротиворечивости и эмпирический опыт, диалектика не считает нужным согласовывать теорию с фактами, с реальной жизнью. Более того, диалектика утверждает, что несовпадение теории с фактами, логические противоречия в самой теории желанны и служат подтверждением её истинности, так как во всём в мире содержится противоречие. И несоответствие теории фактам, логике и противоречивость её сама себе есть лишь отражение фактических противоречий. Таким образом, теория, соответствующая фактам, логике и не противоречащая сама себе должна быть признана ложной, как игнорирующая фактические противоречия.

11) Диалектика не соответствует никаким критериям научной теории — ни верификации, ни принципу фальсифицируемости.

12) Если мы возьмём любой “всеобщий закон диалектики” в каком-либо определенном, чётком определении и толковании, то он окажется ошибочным и далеко не “всеобщим”. Однако как раз ошибочность “закона”, его несоответствие фактам и служит в диалектике подтверждением истинности теории. А в разных ситуациях, к тому же, одними и теми же диалектиками один и тот же “закон” может использоваться в различных трактовках. Таким образом, достигнут полный иммунитет к критике. Если диалектика критикуется — то только из неправильного понимания положений и терминов. Если термины и положения критикуются — они могут быть доказаны любым примером путём различных трактовок и интерпретаций закона и жонглирования терминами. А если вдруг закон где-то не соответствует действительности — то это лишь подтверждает его.

13) Отказ от критики. Диалектики мыслят свою теорию непогрешимой, законченной, окончательно верной. В виду расплывчатости формулировок и терминов, используемых диалектикой, диалектики способны уклониться от любой критики тем, что “вы неправильно понимаете диалектику”. Однако сама расплывчатость формулировок и терминов означает как раз ненаучность диалектики. А неспособность самих диалектиков (за исключением маоистов) чётко формулировать собственные теории и термины лишь подтверждает ненаучность диалектики. Кроме того, критика и обсуждение являются важнейшими условиями действительного развития теории. Отказываясь от них, диалектика отказывается и от развития.

Таким образом, мы можем констатировать глубокую антинаучность диалектики. А следовательно, и самого марксизма, который является лишь попыткой перенесения диалектики в плоскость историческую, экономическую, политическую и социальную. При том подобная метафизика, которой является диалектика, могла быть оправдана для своего времени, когда еще не существовало столь развитого научного метода. Не только марксизм, но и анархизм начинал с диалектики. Более того, именно анархизм привнёс диалектику в социализм. Различные течения анархизма так или иначе начинали как диалектические — Прудон, Штирнер, Бакунин. Однако к концу XIX века развитие науки и научного метода подтолкнуло Петра Кропоткина к использованию его в анархизме вместо диалектики. С этим, надо полагать, связан тот факт, что научный анархо-коммунизм внутри анархизма вытеснил диалектические варианты анархизма Прудона, Штирнера и Бакунина, и преобладал вплоть до уничтожения массового анархистского движения ко второй мировой войне.

И если мы рассмотрим подходы Кропоткина и Маркса, мы убедимся в том, насколько анархо-коммунизм был более научен, по сравнению с диалектическим материализмом, который ставил “основным вопросом философии” первичность разума или материи. Марксизм, хоть и был близок к преодолению этого противоречия, совершенно правильно утверждая первичность бытия и определенность им сознания, так и не сумел преодолеть этот ложный “основной вопрос”. Во многом, виной этому не недостатки марксизма, а ограниченность научного знания в период формирования марксизма, с дальнейшим догматическим отношением марксистов к тем неполным установкам, на которых и строился первоначальный марксизм. Марксистское понимание материализма было прогрессивно для своего времени, но еще стояло на философской, а не научной основе. Между тем, сегодня наука уже достаточно далеко продвинулась в изучении сознания, чтобы можно было делать выводы о материальности сознания. Нет никакого противоречия между материей и сознанием, поскольку сознание тоже материально. Сознание есть результат взаимодействия множества систем человеческого организма, и мы можем изменять это сознание материальным путём. На сознание влияет любая мелочь, материально соприкасающаяся с нашим организмом — алкоголь или наркотики, еда, которую мы едим, воздух, которым мы дышим, множество микроорганизмов в нашем организме… С развитием нейронаук или искусственного интеллекта, вряд ли можно говорить о том, что сознание является чем-то иным, чем аспект бытия, сложная материя. Это нивелирует сам поставленный Энгельсом “основной вопрос философии”. К тому же, в марксистском материализме обнаруживается множество неточностей и ошибочных представлений. Например, о том, что сознанием обладает исключительно человек, для животных же оно не свойственно. Это также полностью опровергается наукой — многие животные обладают теми или иными характеристиками, определяемыми как сознание. Некоторые же обладают большинством из них (дельфины, врановые птицы) или даже всеми (человекоподобные обезьяны). Признаки сознания у животных были описаны еще в том же XIX веке анархистом Петром Кропоткиным в его произведении “Взаимопомощь как фактор эволюции”, где исследуется, помимо прочего, сознательная деятельность животных. В этом вопросе, как мы видим, позитивистский анархизм еще в XIX веке оказался гораздо более научен, чем диалектический марксизм.

Марксизм, в отличии от анархизма, так и не сумел преодолеть диалектику. Более того, он вовсе объявил диалектику за собственную основу, уравняв марксизм c диалектикой. В дальнейшем развитие марксизма осуществлялось не благодаря, а вопреки диалектике. Так, например, когда к началу XX века стала очевидной несостоятельность диалектических предсказаний Маркса, в марксизме начался сильный крен к пересмотру, ревизии самых своих основ. Спастись марксизм сумел вовсе не на основе применения диалектического метода, но благодаря теории империализма, которую разработал британский левый немарксистский экономист Джон Гобсон. Некоторые марксисты сумели талантливо приспособить теорию империализма к марксистской теории. Стоит отметить, прежде всего, Розу Люксембург, Владимира Ленина и Рудольфа Гильфердинга. Однако Гильфердинг, первым создавшим сильную марксистскую теорию империализма и финансового капитала, подвергся критике со стороны ортодоксальных диалектиков как раз за отход от диалектики и применение логики. Как писал советский гуру диалектики:

“Судьба Р. Гильфердинга и Г. Кунова в этом отношении очень характерна. Политэкономия Маркса, поскольку ее пытались разрабатывать не с помощью диалектики, а с помощью “новейших” логических средств, с неизбежностью вырождалась в поверхностное классифицирующее описание современных экономических явлений, то есть в их совершенно некритическое принятие, в апологию”.

Роза Люксембург, осмыслив процессы империализма, подвергла критике самые основные теории Карла Маркса, за что подверглась травле со стороны ортодоксальных марксистов. Лишь Владимир Ленин, будучи “ортодоксом”, сумел избежать этой травли. Но во многом его работы по империализму, более поздние, чем у Гильфердинга, основываются на его работе “Финансовый капитал”. Кроме того, в будущих разделах о марксистской политэкономии и политическом марксизме мы сможем увидеть и ошибочность ленинских выводов. Можно отметить попытку российского марксиста Александра Богданова и нескольких других большевиков перевести марксизм на научные рельсы позитивизма, которая встретила ожесточенный отпор догматически настроенных марксистов, прежде всего — Владимира Ленина. За свою ересь Богданов подвергся травле и был выведен из руководящих органов партии. Таким образом, марксизм остался на абстрактно-философских, антинаучных позициях. Впрочем, на беду марксизма, во времена Богданова в позитивизме господствовала его идеалистическая версия — эмпириокритицизм. Что позволило критиковать весь позитивизм как крайний идеализм.

Позитивизм не остался в долгу. В ходе развития позитивизма диалектика была раскритикована одним из наиболее влиятельных представителей постпозитивизма Карлом Поппером, подчеркивающим важность критического мышления. В своей работе “Что такое диалектика” Поппер критикует её с научных позиций, отмечая, что огромные претензии диалектиков не имеют под собой никаких оснований, кроме туманной и неопределенной манеры их речи. Поппер отмечает, что диалектика способствовала

“превращению марксизма в догматическую систему, поскольку препятствовало тому научному развитию, на которое, возможно, марксизм был способен. Поэтому марксизм сохранял догматическую установку десятилетиями, повторяя своим оппонентам в точности те доводы, которые с самого начала использовали его основатели. И печально и поучительно наблюдать, как нынешний ортодоксальный марксизм официально рекомендует в качестве основы научной методологии гегелевскую «Логику» — не просто устаревшую, но представляющую собой типичный образец донаучного и даже дологического мышления. Это хуже, чем пропагандировать Архимедову механику в качестве основы для современного инженерного дела.

Все развитие диалектики должно предостерегать нас против опасностей, неотделимых от философского системосозидания. Оно напоминает нам, что философия не должна быть основанием для каких бы то ни было научных систем и что философам следует быть гораздо скромнее в своих притязаниях. Было бы чрезвычайно полезно, если бы они обратились к исследованию критических методов науки”.

19. На чём должна основываться
революционная теория?

Каков должен быть метод формирования революционной теории, если мы отрицаем диалектику? Можно согласиться с основой диалектики, с утверждением, что всё в этом мире нужно рассматривать не как застывшую систему в вакууме, но как процесс, развивающийся в логике не только внутренних противоречий, но и в сочетании со всеми прочими процессами в этом мире. Это положение абсолютно верно и необходимо для любого добросовестного анализа. Важность противоречия внутри происходящих процессов тоже является верным положением. Но нужно чётко понимать, что мы имеем в виду под противоречием в этом случае. Не “любое различие” как в маоизме, не взаимоисключающие положения, не всё, что нам будет угодно и удобно в данный момент, как в “классической” диалектике. Ближе всего к верному пониманию противоречия стоит ленинское определение как противоположных тенденций, если очистить его от диалектически-демагогических положений. Мы имеем в виду именно социальное противоречие, противоположные враждебные друг другу тенденции внутри человеческого социума, которые в борьбе друг с другом определяют будущее развитие общества. Например, противоречие между богатыми и бедными в афинских полисах, то или иное разрешение которого в борьбе определяло дальнейшее развитие полисной системы. Или противоречие между рабочим и капиталистом или двумя различными капиталистами, каждый из которых заинтересован в повышении собственной доли прибыли (или зарплаты) в ущерб доли прибыли другого. Под социальным противоречием мы можем понимать противоположные, враждебные, зачастую взаимоисключающие интересы различных социальных групп. Но мы не можем согласиться с тем, что взаимоисключающие противоречия (тем более, в столь широкой трактовке, как в диалектике) есть основа любого предмета, любого явления. Мы не можем согласиться с диалектическим принципом логического противоречия и объяснения через фактическое социальное противоречие противоречия логического, несоответствия теории фактам. Тем более, нельзя согласиться с принципом полярности — зачастую противоречия не полярны, не составляют сугубо два лагеря, но гораздо более разнообразны. И далеко не все противоречия настолько взаимоисключающие, что можно обозначить их как полярные. Скорее, здесь можно согласиться с маоистской трактовкой о том, что противоречия в обществе носят различный характер, и далеко не все представляют из себя абсолютно враждебные друг другу процессы, разрешаемые сугубо в борьбе. Противоречия разнообразны и разрешаются различным способом, и было бы догматизмом сводить все противоречия или способы их разрешения к неким “всеобщим законам” — вместо этого надлежит добросовестно изучать происходящие процессы и заложенные в них противоречия, не оглядываясь на “всеобщие законы”, и выводя конкретные социальные закономерности.

На этом, пожалуй, здравое зерно диалектики заканчивается. При познании и анализе мы должны пользоваться не диалектикой, не её “всеобщими законами”, не её испорченной индукцией и не подменять эмпирический опыт философскими размышлениями. Логика, изучение конкретных фактов, правильное применение индукции (осторожное обобщение из множества схожих фактов предположительных закономерностей, а не вывод из “первого и простого” факта железных “законов развития”), критическое изучение и переосмысление социальных наук, различных общественных систем, революционного опыта и теорий — вот тот путь, которым должна строиться современная революционная теория.

[1] Относительно Бакунина следует понимать, что Бакунин полноценным диалектиком был лишь во времена своего первого этапа революционной деятельности в рамках национально-освободительных демократических революций в 1848–1849 годах, за несколько лет до этого он и «научил» Прудона диалектике, как сам Бакунин считал (см. «Воспоминания» Арборе Ралли). К этому периоду относится его «Дух разрушающий есть дух созидающий». В последствии Бакунин отказался от такой формулы (см. «Протест Альянса») и реже использовал диалектику, хотя по некоторыми сочинениям видно, что особый «диалектический» язык Бакунин явно использовал. Чем больше Бакунин утверждался в анархистском идеале, тем меньше в его собственной философии мы видим диалектику — сам Бакунин о диалектике никогда не говорил как о чем-то хорошем или как-то относящемся к анархизму. В «Боге и Государстве» (второй выпуск «Кнуто-Германской Империи…») диалектику можно разглядеть лишь в «Приложении, Философские рассуждения…», в моменте, когда Бакунин описывает как человеческий вид развивается обязательно от скотства к человечности. По большей же части поздний Бакунин философски был именно материалистом с большим уклоном в антитеологизм (почти каждый устав бакунистских организаций начинался со слов «Альянс определяет себя атеистическим и материалистическим»), с большими заимствованиями из позитивизма Огюста Конта (из которого, между прочим, развилась современная философия науки), а именно научный метод обобщения частных примеров и корректировка обобщения, если появляются иные частные примеры. Антитеологизм также в некотором роде есть заимствование из позитивизма. Несмотря на это Бакунин критиковал фетишизацию научного метода и диктаторские устремления контовского политического позитивизма. В пользу положительного отношения Бакунина к диалектике говорит упоминание в книге Драгоманова «Письма Бакунина Герцену и Огарёву» того, что тот же поздний Бакунин учил своих сторонников диалектической триаде «Государство (тезис) — Анархия (антитезис, как разрушения Государства) > Федерализм (синтез, новое, устоявшееся общество)». Однако в той же книге есть письмо, где Бакунин оценивает книгу Маркса «Капитал» как «экономическую метафизику», подразумевая под метафизикой именно диалектику; точно так же он поступает в книге «Государственность и Анархия». Все эти сведения говорят лишь о том, что если даже Бакунин и был диалектиком в свой анархистский период, то пользовался диалектикой в очень ограниченных масштабах, предпочитая скорее чистый, более научный материализм, о котором упоминал практически везде.

[2] Как уже было сказано, такое утверждение — если не ложь, то сильное преувеличение.

[3] Адаптацию такого позитивистского взгляда Бакуниным можно найти в работе «История Социализма».

[4]! Ключевой вопрос для понимания диалектики.