В ночь на 3 сентября 1658 года, когда снаружи выл ветер, Оливер Кромвель, лорд-протектор Англии, понял, что наконец-то умирает. Не так, как он умирал сотни раз до этого в своих ипохондрических паниках — с колотящимся сердцем и ледяным потом, уверенный, что Господь уже простер над ним длань, — а по-настоящему. Почечная колика скрутила его тело в позу эмбриона. Владыка Британии лежал на смятых простынях, поджав колени к груди, и крупные капли пота стекали на подушку, пахнущую лавандой и страхом.

Врачи суетились за дверью, но Кромвель их не слышал. Его сознание, измученное малярийным жаром и болью, начало расслаиваться.

Сначала он увидел топор. Тот самый, что опустился на шею Карла Стюарта. Но сейчас он был чист, отполирован до зеркального блеска и лежал не на плахе, а на бархатной подушке. Затем комната исчезла, и Кромвель осознал, что лежит на спине в абсолютно неподвижном, неестественно горизонтальном положении. Над ним был не балдахин, а стеклянный саркофаг. Сквозь стекло он видел чей-то подбородок, склоненный вниз. Глаза. Тысячи глаз, смотрящих на него.

«Я умер», — пронеслось в голове. Но это не был Рай и не ад. Вокруг не пахло серой, не было ни ангелов, ни демонов, ни Великого Судии. Был холод, формалин и странное, гулкое эхо шагов по граниту.

Он попытался повернуть голову и не смог. Его тело было не просто мертвым — оно было чужим. На нем был строгий темный костюм вместо савана. Руки, которые он пытался сложить в молитве, были безвольно уложены кем-то: правая сжата в кулак (он чувствовал это, хотя пошевелить не мог), левая расслаблена и вытянута вдоль тела. Галстук в крапинку душил горло.

«Это не я. Это идол», — ужаснулась та часть души, что еще оставалась пуританином. «Они сделали из меня мощи».

Люди шли и шли бесконечной вереницей, заглядывая в его стеклянный гроб. Их лица были серы, и в глазах не было ни любви, ни ненависти — только пустое, ритуальное любопытство. До него долетали обрывки шепота: «…говорят, его мозг уже весь изучили…», «…а тело-то восковое, ей-богу, ненастоящее…»

И тут Кромвель понял, что он не просто мертв. Он — экспонат. Он — вещь. Он, который всю жизнь сокрушал идолов и вычищал из церквей «папистские мерзости», сам стал главным идолом какой-то чудовищной, атеистической религии будущего.

Внезапно он почувствовал, что может двигать губами. Огромным, нечеловеческим усилием воли, напрягая каждую мертвую мышцу лица, он разомкнул спекшиеся губы. Из горла, наполненного бальзамирующей жидкостью, вырвался не крик, а тихий, булькающий шепот, обращенный к ближайшему зеваке:

— «Бога… бойтесь…»

Но зевака, пожилой колхозник в кепке, лишь толкнул локтем жену: «Гляди-ка, чего это он?» Женщина мелко перекрестилась и потащила мужа к выходу, шепча что-то про «нечистого».

И тогда Кромвеля затопил тот самый, до боли знакомый, садистический гнев. Гнев Дроэды.

Гнев, который он сдерживал всю жизнь, называя его «праведным судом». Но сейчас он не мог даже сжать кулак. Его тело, превращенное в восковую куклу, предало его.

И вдруг в этой бесконечной, серой веренице пустых взглядов Кромвель выделил один. Осмысленный. С хитрым прищуром.

Он принадлежал невысокому, широкоплечему человеку, стоявшему чуть поодаль от процессии. У него была рыжеватая бородка-клинышек и невероятно выпуклый, бугристый череп, в котором угадывался колоссальный, пугающий интеллект — не божественное откровение, а холодная, препарирующая мысль.

Человек этот не проходил мимо. Он именно стоял — заложив большие пальцы за жилетку, в позе хозяина, и смотрел прямо в закрытые веки Кромвеля. И сквозь них — в мертвые зрачки.

— Ну что, Оливер, батенька? — мертвые, желтоватые губы рыжего не двигались, но Кромвель отчетливо слышал его голос прямо у себя в мозгу. Голос был картавый, негромкий и до жути будничный. — Доигрались в святость?

Железный пуританин, Бич Божий... А лежите здесь, под присмотром коменданта Кремля, забальзамированный по второму разряду. Скажу вам по секрету: у вас левое ухо подмокает, формалин паршивый завезли, из костромских палат.

— Кто ты? — беззвучно закричал Кромвель, и этот крик отозвался болью в каждой забальзамированной клетке. — Где мой Бог?

Рыжий тихо рассмеялся. Звук походил на скрежет ржавой пилы по кости.

— Бога нет, Оливер. Есть только транзитные потоки энергии, которым глубоко плевать на наши с вами кафтаны. Вы думали, что строили Царство Святых, а на самом деле просто расчищали площадку для мануфактур и мясных лавок, верфей, чтобы строить корабли, да торговать чайком да сахарком. Вы устроили пожар в семнадцатом веке, я — в двадцатом. Формула-то одна, батенька! Вы казнили Карла, я — Николая. Только я не прятался за цитаты из пророка Исайи. Я брал живое человеческое мясо и упаковывал его в декреты.

Рыжий плотно прижался лбом к стеклу, и Кромвель увидел, как из его ноздри медленно выползает крошечный, сочный дождевой червь и тут же растворяется в воздухе, пахнущем перезрелой дыней.

— Посмотри на эту массу, — рыжий кивнул на серые лица, плывущие над гробом. — Твой труп вытащат из могилы, повесят на виселице, а голову насадят на шест. Тебя предадут твои же лавочники. А меня будут беречь. Меня будут мыть в ванне каждые полтора года, переодевать в свежее сукно и показывать пионерам как главный символ мировой справедливости. Я — твоя идеальная реинкарнация, Оливер. У меня нет твоей меланхолии и твоих соплей. Я выключил в этих людях душу, вставил туда динамо-машину и зажёг лампочку.

Кромвель хотел закричать, что это ложь, что Господь не оставил его, что каждая капля пролитой крови была освящена молитвой. Но рыжий уже отлепился от стекла и стоял, глядя на него сверху вниз с выражением легкой, почти профессорской брезгливости.

— Не пытайся спорить, Оливер. Ты сам чувствуешь: там, наверху, никого нет. Есть только мы с тобой и миллионы тех, кто идет мимо. А знаешь, в чем разница между нами? Ты до самого конца верил, что служишь Ему. А я с самого начала знал, что служу пустоте. И пустота не требует оправданий. Она просто берет твое тело, бальзамирует его и кладет под стекло. И ты становишься голым фактом, Оливер. Не святым, не грешником — просто экспонатом. Добро пожаловать в вечность, коллега.

Рыжий развернулся и, не оборачиваясь, пошел прочь — в глубь гранитного зала, где его ждали какие-то серые люди с блокнотами. И последнее, что услышал Кромвель прежде, чем стекло саркофага запотело от его безмолвного, мертвого дыхания, был голос рыжего, брошенный через плечо:

— Да, и вот еще что. Там, у тебя в Англии, когда твою голову насадят на шест, ее простоят ровно двадцать пять лет, пока буря не сломает древко. А потом какой-нибудь лавочник купит твой череп за гинею и поставит в гостиной как пресс-папье. Так что не торопись домой, батенька. Здесь тебе спокойнее.

Кромвель остался один.

Он понял: только что ему явился не антихрист. Ему явился он сам — только очищенный от последней иллюзии. И это было страшнее любого топора.

Кромвель сел на кровати, срывая с себя мокрую ночную рубашку. Тело горело огнем, но это был огонь жизни. Он снова мог двигаться. Свеча оплывала в углу. За окном ветер выл, и в этом вое ему чудились обрывки чужих слов: «…учение Маркса всесильно, потому что оно верно…»

Он не понял ни слова. Но холод стеклянного саркофага он запомнил навсегда.

Через несколько часов у него начнется последний, смертельный приступ. И, умирая, он будет смотреть не на распятие, а на свои собственные руки, проверяя, может ли ими пошевелить. Мог. И это было единственное, что примиряло его с Вечностью.

А через два года его труп действительно вытащат из могилы в Вестминстерском аббатстве, повесят в Тайберне, а голову насадят на шест. И простоит она там не двадцать пять лет, а двадцать, пока буря не сломает древко. И никто не будет мыть его в ванне каждые полтора года.

Цикл замкнулся. Мавзолей остался ждать следующего постояльца