Я бы хотела подойти сегодня к вопросу о статусе этического акта в психоанализе. Лакан, как известно, посвятил этому целый семинар, и если мы к нему обратимся, то поймем, что речь идет не о наборе правил, которыми должен руководствоваться психоаналитик в своей работе с пациентами и даже не об особой позиции, которой характеризуется место аналитика в переносе и которая связывается с нейтральностью, отказом от воображаемой эмпатичности и ответа на требование. Безусловно, все вышеперечисленное имеет отношение к психоаналитической этике, но Лакана — и меня тоже — интересует, из чего данная этика выводится, каковы ее трансцендентальные условия. Примечательно, что как только Лакан собирается брать слово об Этике, делает ее главным предметом своей речи, то в его дискурсе возникает также и тема Реального — именно в «Этике психоанализа» это измерение впервые четко оформляется и артикулируется как несводимое к психической реальности, заданной символическими и воображаемыми координатами. Но, будучи несводимым к этим регистрам, именно Реальное оказывается тем, на что психическая реальность служит ответом. То есть, оно оказывается причиной в совершенно особенном смысле, в смысле той точки, по отношению к которой все пространство психического организуется в качестве аппарата защиты.

Всем известно, что в этом семинаре появляется понятие Вещи, которое Лакан заимствует у Фрейда, из его ранней работы «Набросок психологии». В этой работе Фрейд описывает механизм формирования психического аппарата, проводит фундаментальное различие между первичными и вторичными процессами, которое ляжет в свою очередь в основу различия принципов удовольствия и реальности. И ключевым для него оказывается вопрос, как способен психический аппарат различить собственную галлюцинаторную активность от реальных объектов. То есть Фрейд осуществляет декартовское вопрошание о том, что может гарантировать, что восприятие не равно представлению/галлюцинации. Он дает на это вопрошание следующий ответ: такое различие возможно только при условии наличия в психическом аппарате инстанции, которая отводила бы излишнее внутреннее возбуждение от образа воспоминания, не давая ему загрузиться до состояния образа восприятия — именно это и происходит при галлюцинации. Данную инстанцию он назовет Я/Эго и припишет ей функцию торможения, которая и делает возможной ориентацию психического аппарата на внешние загрузки, исходящие от объектов внешнего мира и формирующие в психическом аппарате так называемые знаки реальности.

Однако в ходе дальнейшего анализа Фрейд произведет еще одно различие, которое будет относиться уже непосредственно к образу восприятия. Он выделит в этом образе константную часть и изменчивую. Константную он назовет Вещью и определит ее как-то, что остается в восприятии от объекта после вынесения суждений о его свойствах. То есть, вещь есть та часть восприятия, для которой не находится представления (образа воспоминания) в психическом аппарате. Таким образом, Вещь появляется во фрейдовской теории не как внешний объект, а как структурный остаток после анализа восприятия, остаток, для которого нет представления, или, обращаясь к лакановскому языку — означающего. Итак, Вещь, во-первых, характеризуется константностью в противовес изменчивости ее свойств, которые могут быть репрезентированы представлениями системы пси. Во-вторых, сама эта константность неразрывно связана с отсутствием представления. Именно константная неопределенная Вещь задает условие объектности как таковой — можно сказать, становится трансцендентальным условием объекта.

Поясню этот момент чуть больше: если бы все в воспринимаемом объекте поддавалось разложению на представления, то мы имели бы дело лишь с потоком свойств. Выделение же константной части в комплексе восприятия позволяет отнести эти свойства к инварианту, который никогда полностью не сводится к своим предикатам. И здесь стоит осуществить еще один важный шаг.

Мы помним, что Вещь определяется через ее структурную исключенность из системы представлений психического аппарата, и тем самым обеспечивает возможность отнесения этих представлений к объекту. Однако, этот же статус исключенности из психического имеет опыт первого удовлетворения потребности. Это удовлетворение происходит вследствие непредсказуемой (со стороны субъекта) встречи с объектом (материнской грудью/бутылочкой), для которого еще не было сформировано представления. Первое представление, образ воспоминания, и его связь с удовлетворением формируются вследствие этой встречи. И поскольку она предшествует системе представлений, то оказывается не записанной в ней, и в то же время остается тем, к чему весь психический аппарат отсылает как к своей цели. Связь Вещи с первичным удовлетворением позволяет придать ей не только нейтральное значение структурной неполноты, но и экономическое значение точки притяжения желания — именно этот смысл оказывается ключевым для Лакана и уже эксплицитно им разрабатывается.

Таким образом, психическое может быть рассмотрено как множество с выколотой точкой. В математическом смысле выколотая точка — это такая, которая не принадлежит множеству X, но всегда имеет окрестность, все точки которой принадлежат этому множеству. Эта математическая метафора хорошо отражает экстимный статус Вещи, которую мы не способны определить как внешнее или внутреннее, но лишь как не принадлежное к аппарату представлений/означающих, порядку дискурса или Другого. В лакановской системе Вещь — это, конечно, не Реальное вообще, но Реальное, рассмотренное с позиции символического, и с этой позиции оно может быть ничем иным как дырой, отсутствием репрезентанта.

Возвращаясь к «Наброску», мы обнаруживаем, что Вещь как структурный эффект, или лучше сказать структурный дефект, находится и в сердцевине психического — первом опыте удовлетворения, и в объекте, поскольку сама его объектность есть следствие его неполной репрезентируемости.

Эта фрейдовская идея прекрасно иллюстрирует двойственный статус объекта-а в теории Лакана. Он меняется от воображаемого к реальному, чтобы затем вновь быть переопределенным через semblant — кажимость, которая вводит наслаждение в дискурс. Кристиан Фьеренс скажет, что у объекта-а есть два измерения: кажимости и того, что не является кажимостью, но в последнем случае он перестает быть чем-либо вообще.

Объект-а — это форма, в которой дискурс позволяет Реальному занять место внутри символического поля. Опираясь на фрейдовские формулировки, в воспринимаемом объекте мы можем выделить а) его свойства (поддающиеся репрезентации), б) константную нерепрезентируемую часть (Вещь) в) и отношение первого ко второму, которое и задает объектность объекта. Таким образом, объект через функцию объектности связывает провал репрезентации (Вещь) и саму систему репрезентации, при этом субстантивируя Вещь и скрывая ее истинный статус дефекта символизации.

Итак, объект-а в качестве кажимости заступает на место Вещи как исключенного из дискурса Реального, локализуя его в пространстве психического. Локализация Реального в объекте делает из непредставимого наслаждения вписанное в фантазм — то есть, в психическую реальность. Фрейд удивительно точно скажет про это парадоксальное вписывание в «Экономической проблеме мазохизма”. Согласно Фрейду, первичный мазохизм есть эффект интеграции в принцип удовольствия влечения к смерти — интеграции, которая никогда не бывает полной, поскольку влечение к смерти чужеродно этому принципу и, как говорит Фрейд, всегда остается угрожающим для него. Так, Вещь оказывается интегрирована в фантазм посредством объекта (вернее, объектности), но, поскольку Вещь по определению из психического аппарата исключена, то ее монтаж с областью репрезентаций/означающих носит характер не окончательный и не гарантированный.

И тут я перехожу к тому, что прохождение анализа представляет собой обнаружение устройства психической реальности как множества с выколотой точкой. Поскольку бессознательное структурировано как язык, как дискурс, то при работе с ним мы рано или поздно обнаруживаем в нем то, что ни к чему не отсылает, что оказывается тупиком интерпретации. В позднелакановской клинике этот тупик часто мыслится как место связи психического аппарата с Реальным и находит свое теоретическое воплощение в концепте буквы как пределе означающей артикуляции. Нам станет понятна структурная гомология буквы и объекта-а, если мы будем мыслить их через функцию смычки, монтажа Реального и психической реальности. Переход через фантазм, который часто синонимичен окончанию анализа, должен рассматриваться не как отказ от кажимости объекта, но как обнаружение несовпадения этой кажимости с тем Реальным, которое она вводит в психическую реальность. Только когда фантазм оказывается отличен от того, на что он отвечает, мысль может занять дистанцию по отношению к нему. Но, подводя субъекта к Реальному как непсихическому, как к выколотой точке психического, психоанализ сам вынужден оказаться в позиции бессилия перед ней, поскольку средства дискурса (даже такого, который учитывает свою выколотую точку) Реальному остаются неадекватны.

И здесь возникает мой, пожалуй, основной тезис: конец анализа должен характеризоваться не только изменением отношения субъекта к своему фантазму, но и к самому психоаналитическому дискурсу как к одному среди многих. Чтобы пояснить этот тезис, я обращаюсь к нефилософской методологии, разработанной Ф. Ларюэлем. Эта методология опирается на то, что Ларюэль называет Видением-в-Одном, то есть на мышление, которая исходит не из претензии на доступ к Реальному, а из признания своей односторонней детерминированности им. Реальное, будучи для мысли причиной-в-последней-инстанции, не может быть ею усвоено или представлено; именно невозможность такого усвоения и порождает бесконечную экспансию философского мышления, стремящегося включить своё непредставимое основание в поле репрезентации. Мысль не может представить Реальное, оперируя неадекватными ему средствами, однако, она может учесть свою одностороннюю детерминированность им без того, чтобы иметь какое-то знание о нем.

С учетом мыслью этой «выколотой точки» становится возможным рассмотрение различных дискурсов — психоаналитического, философских, активистских — как одностороннее детерминированных Реальным, лишенных доступа к нему, однако производящих знание по отношению к его субститутам, которые в различных дискурсах предстают под именами Бытия, Единого, Различия, Насилия, Бога и т. д. Ларюэль называет эти субституты именами Реального: они не совпадают с самим Реальным, не дают знания о его природе или сущности, однако, в каждой отдельной ситуации знания возникают как его симптоматические замещения. Таким образом, философские решения рассматриваются как в строгом смысле неадекватные Реальному, ничего о нем не сообщающие и ничего не изменяющие в нем, однако, обладающие относительной автономией и действенно решающие философские и другие (социальные, экономические, политические и т. д.) задачи. С философских решений в таком случае спрашивается не их адекватность Одному, а прагматические следствия. В данной перспективе психоаналитический дискурс и практика являются тем, что эффективно решает проблему различения психической реальности и Реального — и в этом смысле, он, может быть, действительно на шаг впереди некоторых других дискурсов, поскольку ему об этой разнице что-то известно. Однако, он не способен решать те вопросы, которые поставлены другими дискурсами по отношению к специфическим для них Именам Реального. Возможно, это ограничение претензии психоанализа на универсальность его метода и знания, и открытость психоаналитика к другим областям знания с их собственными процедурами есть важный критерий законченного анализа.

В этой перспективе формулу «от Другого к другому» —de l’Autre a l’autre — можно читать как переход от субъекта предположительного знания к объекту не только в смысле объекта-отброса, а в смысле объекта как продукта дискурса. Ведь очень часто психоаналитик из эффекта дискурса становится фетишизированным означающим, которое гарантирует его носителю привилегированное место по отношению к другим дискурсам, поскольку он что-то знает про нехватку дискурсивного вообще.

И все же, вернемся к Этике. Этический акт оказывается сингулярным ответом человеческого существа на Реальное, различенное от реальности фантазма. Психоанализ не может обеспечить его направленность не в силу особой морали психоаналитика или его нейтральности, а в силу структурных причин — того, как устроен психоаналитический дискурс и практика, которые указывают на присутствие Реального, но не способны апроприировать его. И именно постольку, поскольку этический акт сингулярен, мы должны допускать, что человек, который практикует психоанализ — специально не говорю психоаналитик — может сочетать эту практику с собственным ответом на невозможное, будь то написание текстов по философии, или их чтение, или даже акт, который может быть считан как политическое действие. Пока требование — направленное к другим или к себе — сохранять чистоту аналитической расы остается в силе, измерение этического в строгом смысле слова остается для психоаналитика закрытым.