Donate

12 больших (малых) слов об Уствольской

anrch11/11/26 20:0859

ГОСПОДИ!.. Истинная и благая Вечность, вечная же и благая Истина, истинная и вечная Благость!

Чтец Второй симфонии выкрикивает это раз за разом, Ленинград, 1979 год. Слова принадлежат Герману Расслабленному, монаху с острова Райхенау, который родился в 1013 году, умер в 1054-м и писал секвенции о Троице внутри устава, в общине, по чину, изо дня в день. Виктор Суслин, готовивший её ноты к изданию, пишет, что Герман был почти полностью парализован и говорить не мог, и при этом оставил трактаты по математике, астрономии и музыке. Уствольская забирает слова и оставляет монастырь там, где он был. Латынь остаётся там же: в партитуре указано, что текст произносится по-русски, мужским голосом, в микрофон. Слова человека, который не говорил, она отдаёт горлу с усилителем. За чтецом стоят шесть флейт, шесть гобоев, шесть труб, тромбон, туба, фортепиано, большой барабан и тенор-барабан. Струнных нет, хора нет, никто не подхватывает возглас и никто на него не отвечает. Возглас, который устав разложил бы по дням и по голосам, ложится целиком на одно горло. И горло это орёт, раз за разом, и каждое «Господи» орётся как в первый раз, потому что у этого возгласа нет ни вчера, ни завтра, нет чина, который сказал бы, что это уже было и ещё будет, — слой ложится на слой, и ни один не держится за предыдущий. Так идут двадцать минут. Первое исполнение 8 октября 1980 года, оркестр Ленинградской филармонии, дирижирует Владимир Альтшулер, и называется это симфонией. У того же монаха она возьмёт слова ещё дважды. Третья симфония 1983 года, «Иисусе Мессия, спаси нас!», написана для пяти гобоев, пяти труб, тромбона, трёх туб, двух больших барабанов, тенор-барабана, фортепиано и пяти контрабасов, и скрипок в ней опять нет. В Четвёртой, «Молитве», 1985–1987 годов, остаются труба, тамтам, фортепиано и контральто, десять минут музыки. Эта музыка слушателю заявленно и по самой своей сути ничего не должна: ни объяснения, ни утешения, ни мелодии, которую можно унести с собой, ни финала, после которого можно встать и пойти в буфет. Всё, что музыка столетиями делала для слушателя, она вынула. Пока вся страна писала музыку, обязанную слушателю, она это обязательство разорвала — в звуке, в нотах, в словах о себе и в молчании.

Кулак

Шестая соната, 1988 год, одна часть, семь минут — и все семь минут по клавишам бьют ладонью, кулаком, предплечьем, кластерами на ffff, почти без педали, так что звук лопается и падает сразу, не успев потянуться. Пятая соната, написанная двумя годами раньше, ещё делилась на десять частей и шла шестнадцать минут, в Шестой делить уже нечего. Удар ничем не подготовлен и ни к чему не ведёт, кульминации нет, выдохнуть негде, и где-то на третьей минуте становится ясно, что выдоха не будет вообще. Мария Цизмич в книге Performing Pain пишет, что пианисту за этой сонатой больно: мера, записанная в нотах, делается исполнимой только в его руке, и рука платит — кожей и костью о клавиатуру. Первым через это проходит Олег Малов, 20 ноября 1988 года в Москве, тот самый Малов, который до того первым сыграл её Первую, Третью, Четвёртую и Пятую сонаты: Первая пролежала до его исполнения двадцать шесть лет. Её муж Константин Багренин потом уточнит, что Малова она благодарила и хвалить не хвалила, потому что играть эту музыку его пришлось учить. Шесть сонат она писала сорок один год и циклом не считала, просила не играть их подряд, и их играют подряд. Марианна Шрёдер нашла в них Баха, рок, джаз, хорал, кончерто гроссо, неоклассицизм и импровизацию, и Уствольская ответила, что к её музыке это отношения не имеет и показывает только содержимое головы исполнителя. Перед последним возвращением первой темы шесть тихих аккордов хоралом, единственные секунды, когда можно разжать зубы, и… снова бьют!!!

ffff

Шкала у неё от pppp до ffffff, и рояль, у которого есть предел, этот предел не перейдёт, сколько f ни рисуй: четвёртое, пятое, шестое к звуку ничего не прибавляют. Знак стоит в нотах без звука, который бы ему соответствовал, и всё равно работает — пианист читает его и бьёт сильнее, чем рояль способен отдать, и всё, что сверху, уходит ему в руку. И над этими ударами она пишет espressivo, espressivissimo — выразительно, выразительнейше, как будто кому-то ещё надо было сказать, что это выразительно. Громкость у неё прописана уже в составе. Вторая, Третья и Пятая симфонии написаны для чтеца с микрофоном, Четвёртая для контральто без микрофона, и эти слова стоят в её каталоге в одной строке с инструментами: микрофон числится там же, где труба и тамтам, и отсутствие микрофона тоже числится. Чтец должен быть мужчиной, это тоже записано, и Багренин уже после её смерти протестует против дирижёров, которые ставят на это место женщин. Суслин вспоминает, что на фортиссимо тубы в Композиции № 1 он следил, не сдует ли рояль со сцены в публику. Середина шкалы есть место слушателя: оттуда удобно мерить громкое и тихое, там ухо отдыхает между событиями и чувствует себя дома. Ей эта середина не нужна.

Ящик

Композиция № 2, Dies irae, 1972-1973: восемь контрабасов, фортепиано и ящик, куб 43 на 43 сантиметра, по которому лупят деревянными молотками. Как его сделать, написано в партитуре. Багренин рассказывает, как она ходила в столярную мастерскую во дворе училища, где преподавала: размера и материала она не знала, знала только звук, столяр делал ящик за ящиком, она стучала и говорила, что не то, и столяр, завидев её во дворе, пытался скрыться. Любое дерево звенело, а звона она не хотела, и тогда взяли ДСП в два сантиметра толщиной, ящик закрыли со всех сторон, и он зазвучал глухо. Столяр запросил дорого, ящик унесли домой, и в Ленинграде по нему били молотками от оркестровых колоколов. На Западе вместо него ставят длинный деревянный короб, который газета Los Angeles Times описала как ящик размером с гроб, а в Бари в 2012 году обошлись кахоном. Про гроб пишут с 2002 года, со слов Малова, и в 2015-м Малов сказал, что разговора о гробе не было и что это его собственная фантазия на тему названия. Она на сравнение сначала смеялась, потом злилась: «Я не писала музыку для гробов!» День гнева, Страшный суд, секвенция заупокойной мессы — и объявляет его ящик. ТЫ хотел бы Страшный суд как у Верди, с хором и медью, страшно и красиво сразу, чтобы было что напеть по дороге домой. ТЕБЕ дают ящик и молоток. У ящика нет ни высоты звука, ни школы, его нельзя сыграть хорошо или плохо, правильно или по-своему, из него нечего процитировать, и его не с чем сравнить, чтобы успокоиться: это звук без прошлого, удар, и больше ничего. Восемь контрабасов идут массой, солиста нет, никто не выходит вперёд и не поёт линию, за которой можно следить. Ленинград услышал это 14 декабря 1977 года, через четыре года после того, как партитура была дописана, в один вечер с Композицией № 3, Benedictus qui venit, для четырёх флейт, четырёх фаготов и фортепиано. И звук смерти утратил свою вуаль мистерии.

Пикколо и туба

Композиция № 1, Dona nobis pacem, 1970-1971: пикколо, туба, фортепиано, семнадцать минут. Пикколо и туба сидят в оркестре, на его краях, и в ансамбль на троих их обычно не берут. Суслин называет этот состав цирковым и пишет, что при выходе исполнителей зал смеётся: молитва о мире, и на сцену выносят тубу. Пикколо у него пищит по-мышиному, туба квакает, пианист лупит кулаками и ладонями. Смех, по его же словам, проходит быстро. Пикколо визжит на самом верху, туба рычит на самом дне, фортепиано между ними бьёт кластеры и одинокие линии и связывать их не собирается. Это первая часть триады: за ней идут Dies irae и Benedictus qui venit, и она просила играть их в этом порядке, а если нельзя, то каждую отдельно. Все три названия взяты из латинской мессы, и ни в одной из трёх вещей нет голоса, который бы эти слова спел. Просьба о мире стоит у неё первой, день гнева вторым. «Даруй нам мир» — просят два крайних голоса, каждый со своего конца, во всю глотку, и просьбы их не сходятся нигде. Всё, что между ними: остаток, пустырь, и именно там обычно стоит слушатель, в середине, откуда всё слышно и ничего не задевает.

Четверть

Ровные четверти, одна за другой, с одной скоростью, блок за блоком, и ничего не меняется. Dies irae разбит на десять разделов, и каталог издателя даёт для каждого одну цифру, скорость четверти: 69, 58, 72, 72, 76, 69, 60, 80, 69, 69 в минуту. Между самым медленным разделом и самым быстрым двадцать два удара разницы на восемнадцать минут музыки. Контрабасы идут этими четвертями, ящик идёт ими же. Суслин описывает её письмо как длинные цепи одинаковых длительностей, где ударение ставит смысл, и поэтому тактовая черта ей мешает. Черта делит время на клетки и обещает сильную долю в начале каждой, то есть заранее говорит уху, где ждать. Рукопись Первой симфонии 1955 года написана без тактовых черт. Советское издательство черты вписало, в 1985 году она пишет об этом в Гамбург, Сикорский перепечатывает советское издание вместе с чертами, и убирают их только в конце 2010-х, когда её уже десять лет нет. Со Скрипичной сонатой издательство обошлось так же. Ухо всю жизнь кормили тем, что повтор готовит поворот, что за терпение заплатят модуляцией, разрешением, и оно ждёт поворота — и не получает. Сороковая четверть встаёт рядом с тридцать девятой и ничего от неё не берёт, удар ложится на удар, и никто не скажет, сколько ещё осталось.

Заказ

В 1936 году «Правда» называет оперу «Леди Макбет Мценского уезда» сумбуром вместо музыки, и с этого дня у советской музыки есть норма: быть понятной. В феврале 1948 года выходит постановление ЦК, и её, как многих, обвиняют в формализме, и она делает то, что делали все, кто хотел жить: пишет для системы. Осенью 1949 года «Сон Степана Разина», былина для баса с оркестром, два вечера подряд открывает сезон Большого зала Ленинградской филармонии и выдвигается на Сталинскую премию. Дальше она пишет «Человека с горы Высокой» для баритона, мужского хора и оркестра, «Пионерскую сюиту», «Детскую сюиту», «Спортивную сюиту», «Огни в степи» и музыку к фильмам «Мордовская АССР», «Пушкин в Болдине», «Русский музей», «Гоголь», «Девочка и крокодил». «Подвиг героя» играет Мравинский 6 ноября 1957 года, накануне сорокалетия Октября. Норму она при этом всё равно не выполняет: большинство этих вещей звучит по разу или по два, а «Огни в степи» в 1959 году выступающие на пленуме композиторов называют идейной неудачей, и резолюция пленума эту вещь осуждает. На уцелевших рукописях стоит её пометка «для денег», и в 1989 году она объясняет издателю, что писала это по материальным соображениям, чтобы помочь семье. С октября 1947-го по февраль 1977-го она ведёт класс композиции в училище имени Римского-Корсакова и говорит, что преподавала, только чтобы прокормиться. Всё это музыка, обязанная слушателю, понятная, утешающая, с финалом, который выводит к свету, потому что система платила за свет и слушатель требовал света. Настоящее лежит в столе: Скрипичная соната 1952 года ждёт первого исполнения девять лет, Вторая фортепианная восемнадцать, Трио девятнадцать, Третья соната двадцать, Первая двадцать шесть. Институт кормил её членством и заказами и держал под замком всё, что она писала для себя. В 1990 году, уже издателю в Гамбург, она пишет: «Заказов я не беру». Вся её настоящая музыка есть та же музыка с вырванным обязательством.

Нет

В сентябре 1939 года она приходит в класс Шостаковича, единственная студентка в этом классе. Война, Ташкент и тихвинский госпиталь рвут учёбу, с 1944-го она учится у Штейнберга и после его смерти числится опять у Шостаковича, до выпускных экзаменов осенью 1947-го. По её рассказам в передаче Багренина, уроки выглядели так: она играла своё, он выходил курить, возвращался и говорил «до следующего раза», оркестровку она учила сама по учебнику Видора, а когда её собирались отчислять, на учёном совете за неё вступился Штейнберг, Шостакович в это время курил в коридоре. Он, со своей стороны, дарит ей рукописи, показывает недописанное и спрашивает совета. Он берёт вторую тему из финала её Кларнетового трио и проводит через весь свой Пятый квартет 1952 года, а потом ещё раз, в 1974-м, через Сюиту на стихи Микеланджело. В одном из писем он пишет ей: «не ты находишься под моим влиянием, а я под твоим». «Ученица Шостаковича» — это ручка, приделанная для слушателя: за неё удобно взяться, назвать, поставить на полку рядом с учителем и дальше не слушать. Она эту ручку отламывает и отламывает до конца жизни. 25 августа 1994 года она ставит подпись под текстом Суслина, где музыка Шостаковича названа серой и посредственной, и от себя пишет, что никогда, даже в годы учёбы, ни музыка его, ни сам он не были ей близки. В 1995-м она снимает посвящение Третьей сонаты с Малова, который сыграл её первым, и в те же годы Концерт перестаёт быть посвящён Павлу Серебрякову. Между её музыкой и музыкой любого композитора, живого или мёртвого, нет никакой связи, отсылки к Шостаковичу в её музыке нет и быть не может. Только тема-то стоит в его квартете. Квартет играют, тема звучит, и каждое её «нет» ложится на эту тему ещё одним слоем и не стирает ни ноты.

Запрет

«Лучше ничего не писать о моей музыке, чем писать одно и то же: камерная, камерная, религиозная и снова камерная». «Тех, кто действительно любит мою музыку, прошу воздержаться от её теоретического анализа». «Моя музыка никакая не камерная, даже если это соната для одного инструмента». В 1989 году издатель присылает ей проект каталога с рубрикой «Камерная музыка», и она требует рубрику убрать и поставить «инструментальную», и пишет, что вопрос этот принципиальный. Каталог, который она в итоге утвердила, открывается тем же: техника её названа там новой и теоретическому анализу не поддающейся. Четвёртая симфония написана для четырёх исполнителей, идёт десять минут и называется симфонией. В 1988-м её зовут на фестиваль женской музыки, и она отвечает, что музыка бывает настоящая и сильная, а исполнение на женском мероприятии считает унижением. Редактор радио просит рассказать о своих сочинениях в эфире, и она отвечает вопросом: зачем писать музыку, если всё можно выразить словами. Гамбургский балет приезжает к ней домой за разрешением поставить Композиции, и она отказывает. Свои вещи она хотела слышать в церкви, без вступительного слова и научного разбора, то есть без всего, что делает из музыки удобный продукт: программки, аннотации, анализа, лектора перед концертом, который заранее разжуёт, что сейчас будет и как это понимать. За этим и приходят: узнать заранее, что положено почувствовать, чтобы не пришлось чувствовать самим. Это та же отделка для слушателя, только словами, и она отказывает в ней. Трепуны живут пересказом, слово передают дальше, никто не проверяет, о чём оно, и её запрет перерезает этот тираж. Ярлыки, правда, выживают и так. В девяностые голландец Элмер Шёнбергер называет её дамой с молотком, она против, и её упорно продолжают так называть: по словам Багренина, образ годится для рекламы. Диск с её трио и сонатами продают под названием Chamber Music.

Архив

Каталог Сикорского 1990 года — двадцать один номер, меньше шести часов музыки за сорок с лишним лет. Поэмы, сюиты, киномузыка объявлены несуществующими: издателю она пишет, что эти вещи сразу отличишь от настоящих и в указателе им не место. Струнный квартет, Симфониетту и Сонату для виолончели она сама уничтожила в середине шестидесятых, и все три стоят в списках сочинений с пометкой «уничтожены». В 1965 году Багренин по её требованию рвёт многие её партитуры. Узнав, что её рукописи лежат в ленинградском архиве киномузыки, она просит мужа выкупить их и уничтожить. Ноты, спрятанные под крышкой рояля в доме матери, она велит уничтожить тоже, он отказывается, и позже на вопрос, что это были за вещи, она показывает на сердце и говорит, что они там. Рукописи Концерта, Октета, Первой и Четвёртой сонат утрачены. Остальные с 1994 года лежат в Фонде Пауля Захера в Базеле, кроме Большого дуэта, который хранится в архиве Ростроповича в Москве. После нескольких лет раздумий четыре вычеркнутые вещи возвращаются в каталог, и номеров становится двадцать пять: «Сон Степана Разина» под своим именем, «Огни в степи» как Поэма № 1, «Подвиг героя» как Поэма № 2, «Спортивная сюита» как Сюита. Степь, герой и спорт из названий убраны, партитуры те же. Исключённое никуда не делось: его хранят, записывают, играют, и к каждой такой вещи приклеен только ярлык «исключено автором». Фильм «Девочка и крокодил» 1956 года с её музыкой лежит на ютубе, и ссылку на него даёт сайт её же наследия. Стереть можно, лишь уничтожив учёт, который ведут архивы, издательства, списки и люди, которые слышали, и всех их не уничтожишь. Учёт потом и выдаёт вычеркнутое как утешительный приз: вот она понятная, мелодичная, советская, с былиной и светом в финале, то самое, от чего она отреклась.

Аминь (Amen)

Пятая симфония, 1989-1990: чтец, гобой, труба, туба, скрипка и тот же ящик, шесть человек, тринадцать минут. Чтец читает «Отче наш». Вторая, Третья и Четвёртая произносятся только по-русски, здесь она разрешает русский, английский или немецкий. Дирижёра она просит убрать. В апреле 1990 года она пишет издателю, что шестерым нужен руководитель, и что это должен быть музыкант, знающий её вещи, а жеста от него требуется как можно меньше: чем слабее он привлекает к себе внимание зала, тем лучше. О самой симфонии в том же письме она говорить отказывается и ссылается на Шумана, который советовал о музыке молчать. Первое исполнение проходит 19 января 1991 года в Нью-Йорке, играет ансамбль Continuum Джоэла Сакса. Четвёртую впервые сыграли в Гейдельберге, Пятую в Америке: две последние симфонии впервые прозвучали за границей. «Аминь» в литургии говорит община, это её ответ на молитву, её подпись под ней. Общины нет, подписаться некому, и Amen становится названием. Это последняя вещь, которую она признала.

Молчание

После Amen она шестнадцать лет не отдаёт в свет ни одной ноты, до смерти в Петербурге 22 декабря 2006 года. Вся её жизнь прошла в одном городе, и любые предложения уехать она отклоняла. За границу выезжает только на исполнения своих вещей: Амстердам в 1995-м и 1996-м, Вена в 1998-м, Берн в 1999-м, шведский Бостад в 2004-м. Суслину она пишет, что совсем не может общаться с людьми и что это сильнее её. Свой способ работы она описала ему ещё в 1990-м: вещь пишется, потом отлёживается, и если срока не выдерживает, она её уничтожает. Багренин утверждает, что она сочиняла до последних лет, уже тяжело больная, без единой рукописи, и что молчанием это называют те, кто не знает фактов. После 1995 года у неё дрожит рука. Молчать может только тот, кому есть что сказать. Страна, которая полвека требовала от композиторов продукции к датам и тиражировала одно и то же из года в год, развалилась, говорить стало можно что угодно и сколько угодно, и ровно тогда она замолчала. Мотив Композиции № 1 — шесть нот, мотив Композиции № 2 — четыре, по числу слогов в Dona nobis pacem и Dies irae. Слова в этих мотивах есть, и вслух их никто не произносит.

Author

anrch
anrch
Comment
Share

Building solidarity beyond borders. Everybody can contribute

Syg.ma is a community-run multilingual media platform and translocal archive.
Since 2014, researchers, artists, collectives, and cultural institutions have been publishing their work here

About