Культура неолиберализма

Проект Антиуниверситет
11:30, 23 июня 2021
Добавить в закладкиДобавить в коллекцию
Пожар на крыше отеля The Cosmopolitan в Лас-Вегасе в 2015 году

Пожар на крыше отеля The Cosmopolitan в Лас-Вегасе в 2015 году

Мы продолжаем публикацию расшифровки цикла встреч второго сезона курса Антиуниверситета «Неолиберализм: экономика, политика и культура гегемонии позднего капитализма», который состялся весной 2020 года. Шестая встреча была посвящена судьбе культуры в позднем капитализме.

Спикер: Вадим Квачев

Расшифровка и редактура: Антон Рубин

Первая встреча «Либерализм и неолиберализм»

Вторая встреча «Хайек: утопия неолиберализма»

Третья встреча «Фридман: realpolitik неолиберализма»

Четвертая встреча «Неолиберализм и Фуко»

Пятая встреча «Неолиберализм и демократия»


В.К.: Прежде всего стоит сделать важное замечание, касающееся традиционной критики культуры со стороны марксистов. Как мы помним, Маркс описывал структуру общественной формации следующим образом: есть экономический базис и есть опирающаяся на него надстройка, — общественные отношения, порождённые отношениями экономическими. В рамках ортодоксального марксизма эта схема в основном трактуется в смысле «экономического детерминизма», однако есть и другие её интерпретации, которые появились на свет ввиду глубоких изменений в капитализме в XX веке и угасании революционного импульса в Западном мире. Эта традиция марксистов-культурных критиков восходит к итальянскому коммунисту Антонио Грамши, который впервые поставил вопрос о «культурной гегемонии», о том, что правящий класс опирается не только на экономическую власть и репрессивный аппарат, но и на монополию в культурном поле, благодаря которой способен насаждать свою парадигму в качестве общественной нормы, в качестве оправдания сложившегося порядка вещей. Эта идея была впоследствии развита Альтюссером в рамках теории идеологических аппаратов государства, которые производят не просто экономические и социальные отношения, но и символические культурные отношения.

Впервые критика капиталистической «культурной индустрии» прозвучала в 1940-х гг. в работах фрейдомарксистской Франкфуртской школы («Диалектика Просвещения», «Одномерный человек»). Адорно, Хоркхаймер, Маркузе и другие указывали на то, что культура лишилась своего творческого начала и была подчинена капиталистическому рационализму, поставлена на фордистский конвейер, превращена в индустрию; на смену культурным феноменам пришла однообразная, примитивная, стереотипная массовая культура. Это было весьма проницательное наблюдение, хотя нельзя сказать, что развитие культуры в итоге пошло по тому мрачному сценарию, который они предрекали.

В эпоху неолиберализма появляется второе поколение культурной критики капитализма, связанное уже с такими постопераистами, как Вирно, Негри и Хардт. Они пишут, что фордизм канул в прошлое, и на смену конвейерному производству пришло когнитивное, интеллектуальное: нематериальный труд, включающий в себя ту самую креативность, творчество, виртуозность, которую отстаивали франкфуртцы. Это противоречие было схвачено Фредериком Джеймисоном в форме оппозиции двух слоёв культуры: культуры модерна и постмодерна. Становление постмодерна, по Джеймисону, началось в 1960-1970-х гг. в виде бунта против мёртвой классики, против модерна. И в отличие от франкфуртцев, Джеймисон критикует то, что культура, как креативность, встроилась в постфордистскую экономику и преобразилась в соответствии с неолиберальной парадигмой, подчинилась тем же рыночным законам, что господствуют и в других сферах жизни. «Эстетическое производство в наши дни было интегрировано в товарное производство как таковое: безумная экономическая настоятельность производить потоки товаров, которые выглядят всё более новыми и циркулируют с постоянно растущей скоростью — это наделяет сегодня эстетическую новацию экспериментирования всё более важной структурной функцией и особым положением».

Таким образом, культура модерна была автономной сферой, обладала привилегированным положением и ещё не была покорена рынком, поскольку в фордистских терминах было сложно измерить эффективность или прибыльность культуры. При неолиберализме культура ещё сохраняет некоторую свою обособленность, однако уже не в силах сопротивляться экспансии рыночного фундаментализма. Сегодня, например, рынок искусства напоминает финансовые рынки. На финансовых рынках ключевую роль играют эксперты-брокеры, которые тем или иным образом своими действиями оценивают стоимость акций, на рынке искусства, соответственно, — эксперты-искусствоведы и покупатели, готовые платить большие деньги, определяют стоимость того или иного творения. Стоимость создаёт не труд, не производство, а имидж, репутация, стоимость становится спекулятивной.

[Здесь можно вспомнить про символическую стоимость Бодрийяра, интеллектуальную ренту, а также про использование рынка искусства для уклонения от налогов — прим. ред.]

Кроме того, в расчёт стоит брать и сложность численного выражения стоимости в области искусства. Здесь можно вспомнить то, о чём я говорил на самых первых встречах, о разрыве между экономической и балансной стоимостью компаний, что в какой-то мере применимо и к культуре. Как найти реальную стоимость предмета искусства? Только через некоторую валоризацию, при помощи экспертов-оценщиков. Такой изоморфизм между постмодернистским финансовым секторов и постмодернистским рынком искусства отражает те процессы, которые происходят внутри самой культуры.

Здесь на сцену выходит неолиберальное государство и делит культуру на две части. Существует большая культура, которая финансируется государством, и малая культура. В обоих сегментах культуры действует логика конкуренции. Что нужно культурному производителю в неолиберальной культурной индустрии? Доказать свою стоимость, свою валоризацию, чтобы покупатель, будь то государство или частное лицо, согласились заплатить назначенную цену. Наглядный пример большой культуры — это официальная культура в России, где режиссёры, художники, кураторы выставок эксплуатируют тему патриотизма, поскольку государство готово платить даже за иллюзию восхваления национального духа.

В условиях встраивания рыночных механизмов в культурную индустрию логика фордизма заменяется постфордизмом, то есть индивидуализированным точечным производством. Что касается ценностного измерения культуры, то она уже не играет столь важную роль в идеологическом аппарате, как её описывали Грамши и Альтюссер, поскольку превращается в «спектакль», как у Дебора, в чистый процесс создания стоимости. Достаточно взглянуть на конкурсы патриотических культурных проектов, где за фасадом создания культурных ценностей, за псевдоидеологизированным содержанием скрывается финансовая логика, стремление привлечь инвестиции. Раньше культура занимала особое положение, поскольку на неё возлагалась задача воспитания гражданина. Сегодня эта функция становится чисто декоративной и служит ширмой для процессов создания и циркулирования капитала. Получается, что настоящие ценности прививаются в обход культуры, в скрытых паттернах на других уровнях, на уровне здравого смысла повседневной жизни, на уровне неявной логики воспитания. Достаточно взглянуть на официальную культуру, на те ценности, которая она транслирует, и сравнить с реальным мировоззрением общества, реальным поведением людей — и мы увидим настоящую пропасть между спектаклем и паттерном здравого смысла, который выражается в рыночной логике. Таким образом, культура занимает двоякое положение: с одной стороны, она встроена в неолиберальную экономику и глубоко финансиализирована; с другой же, если вспомнить Бодрийяра, она представляет собой симуляцию, которая не просто скрывает реальность, а скрывает отсутствие реальности.

Итак, мы поняли, что в культуру внедрены рыночные механизмы, что она разделена на две части: внешний «спектакль» и на культурную индустрию, которая нацелена на создание стоимости, а не содержания. Но каким образом культура управляется? Об этом рассуждает Бикбов в статье «Культурная политика неолиберализма», рассматривая пример России. Он пишет, что культура ставится в условия всеобщей конкуренции так же, как и другие сферы жизни в неолиберальном порядке, только в рамках культурной индустрии производители стремятся превзойти друг друга не в рамках созданной культурной ценности, а в рамках привлечения вложений со стороны государства или частных инвесторов.

Интересен момент передачи власти от представительных структур к исполнительным, то есть не сами представители культуры становятся теми, кто решает как распределять средства и ресурсы внутри культуры, а государственный комитет, который выступает в форме неолиберального эксперта: берёт какие-то реально существующие или воображаемые метрики и в соответствии с ними распределяет средства. Здесь можно вспомнить тот же Фонд кино, который, если взглянуть со стороны, принимает совершенно необъяснимые решения, какие фильмы поддерживать, а какие нет — но внутри этого аппарата действует совершенно прозрачная неолиберальная логика, в рамках которой наша критика будет попросту несостоятельной.

Бикбов отмечает, что сегодня не институты платят за публику, а публика платит за институты. Что он имеет в виду? Раньше, в государстве всеобщего благосостояния, мы платили налоги, из которых в том числе финансировалась культура в форме общественного блага, и затем она представлялась нам условно бесплатно или бесплатно — как доступ к культурным ценностям. Сегодня же, если вы хотите приобщиться к культурным ценностям, скажем, в Большом театре, вам придётся заплатить немалые деньги, поскольку иностранцы сильно поднимают спрос –наблюдаем действие чисто рыночных законов.

Джеймисон достаточно редко употребляет слово «неолиберальный» и в целом размышляет о постмодернизме, но я думаю, в нашем контексте эти понятия в определённой мере тождественны. Он пишет, что культура нашей эпохи, эпохи позднего капитализма — это конец историзма; раньше культура строилась на переосмыслении прошлого и представлении образа будущего — сегодня же она лишь перерабатывает культурные формы прошлого, не наполняя их никаким содержанием. На выходе получается культура, вырванная из контекста, культура в вакууме. В этой связи Джеймисон достаточно иронично отзывается о ностальгии, которой охвачен весь голливудский кинематограф, создающий некий образ прошлого, которого никогда не существовало, кроме нашего нынешнего воображения; и этот образ предстаёт в обличии фантазма, никак не привязанного к реальности. Как результат мы имеем всеобщую идейную нищету и торжество корпоративных франшиз и ремейков.

Джеймисон продолжает: культура превращается в груду фрагментов, становится ризоматической, то есть сетью, в которой нет ни центра, ни какого-то скрытого ядра, лишь бесконечные ассоциации — «серии чистых и не связанных друг с другом моментов настоящего времени». Культура превратилась из производства в воспроизводство, и поскольку она не рождает на свет ничего нового, то работает по уже установленным структурным шаблонам. Как пример, жанр байопиков в кинематографе, которые строятся по одной и той же давно отработанной формуле — каждый раз мы наблюдаем становление исторической личности, конфликт, преодоление трудностей, обязательную любовную линию и некий логический исход всей жизни. Достаточно посмотреть один такой фильм, чтобы примерно знать, что из себя представляют все остальные. В общем, культура представляет собой соединение сетей, построенных на структурном единообразии, «пастиш», как её называет Джеймисон, — хаотичную склейку из различных отсылок на прошлое.

И в заключение: Марк Фишер пишет, что неолиберализм попытался исключить саму этическую категорию ценности. На протяжении последних 30 лет капиталистический реализм сумел успешно сформулировать «бизнес-онтологию», то есть учение о том, что любое существование — это существование в форме предприятия, — в которой просто очевидно то, что всё, включая здравоохранение, образование, должно управляться как самый обыкновенный бизнес.

Студентка: Я прочитала статью Фишера, и мне показалось более интересным то, что он говорит про образование, в частности, про высшее образование. Он пишет, что в регионах можно наблюдать следующую картину: в небольших государственных вузах массово закрываются гуманитарные кафедры, кафедры философии и истории, остаются лишь прикладные, как, например, юриспруденция или экономика. А в столице наблюдается прямо противоположное: в крупных государственных или коммерческих вузах гуманитарные программы постоянно открываются. С одной стороны, эти вузы являются флагманами неолиберальной политики в высшем образовании, а с другой стороны, именно они имеют возможность открывать нерентабельные программы, потому что у них есть на это деньги, которые они получают за счёт тех прикладных программ, где студенты готовы платить много денег. И я сразу подумала про ВШЭ, где массово открываются интересные с точки зрения культуры, но нерентабельные программы, а в моем родном городе, в Мурманске, остался один единственный вуз, где ещё есть кафедра философии, и это наблюдается во всех регионах.

Мне также интересно, что будет с высшим образованием и с образованием в целом после коронавируса. Я часто встречаю такое мнение, что мир вернётся к этому массовому образованию для всех, в топовых университетах и лучших школах, но оно будет в онлайн-формате, и только для элиты будет доступен очный вариант. Что-то похожее произойдёт и с культурной сферой: для бедных людей, которые не могут себе позволить билеты, останутся онлайн-спектакли, онлайн-экскурсии, а для богатых, соответственно, оффлайн-экскурсии, спектакли и мероприятия. Даже если посмотреть на количество посещений Эрмитажа, Лувра — всех крупных музеев, то получится, что Эрмитаж посещают 10-20 тысяч человек в день, но после продолжительного карантина, вероятно, посещаемость снизят до тысячи человек в день, что заметно повысит цены на билеты. Что вы думаете по поводу подобных изменений после коронавируса?

В.К.: По поводу первого Вашего тезиса: если мы относимся к образованию как к товару, то у нас складываются ситуации, аналогичные тем, что происходят на других рынках, а именно — процесс монополизации. Те, у кого во владении и так много ресурсов, могут произвести ещё больше. Если проводить аналогию с бизнесом, например, то они могут заниматься благотворительностью. Так и вузы создают некое общественное благо в форме бюджетных мест, скажем, на кафедре античной истории. И кроме того, наша образовательная сфера подвержена логике управляемости, когда мы видим постоянное слияние вузов для формирования мегауниверситетов. С одной стороны, это монополизация, с другой — упрощение управления для государства. И здесь нужно мыслить диалектически: внутри этого процесса неизбежно возникает противоречие. Например, то, что происходило с журналом DOXA, — это абсолютно та же самая история: есть ВШЭ, которая идёт в авангарде российского неолиберализма, а внутри возникает очаг сопротивления.

По поводу массового образования и массового доступа к культуре, то уже пару лет говорят о том, что диджитализация — это возможность для бедных, а богатые смогут позволить себе личные услуги, личное общение с живым человеком. Я боюсь, что в условиях вируса эта ситуация просто хорошо высветилась. Хотя вместе с тем стоит отметить, что люди, которые могут позволить себе работать из дома, с использованием цифровых устройств, которым не нужно выходить на улицу, — это привилегированный слой, и мы впервые обратили на него внимание именно ввиду карантина. И да, личное образование, личный контакт, вероятно, станут привилегией, об этом многие говорят. Та же Высшая школа экономики уже много лет продвигает идею диджитализации образования, причём она формулируется следующим образом: ВШЭ станет главным университетом, который будет записывать курсы, а все остальные смогут сократить свой персонал и вместо этого покупать у них эти курсы; нужны будут не лекторы и профессора, а тьюторы — те, кто просто сопровождают видеолекционный материал, дают какие-нибудь задания. В общем, абсолютная неолиберальная монополизация.

Студентка: Я обучалась в Англии и сейчас узнала, что университет, в котором я училась, за время карантина стал банкротом и продаёт два своих корпуса из трёх, а также будет сокращено до 50% профессоров. Это ещё не было объявлено публично, но этот университет и ещё три других сейчас стоят перед угрозой полного закрытия. И позиция английского правительства такова: оно просто позволит этому свершиться, никакой поддержки для университетов не будет. В Англии университеты — это бизнес, они существуют за счёт студентов, в основном иностранных, за счёт акций своих инвестиций. Многие топовые университеты инвестируют в нефтегазовую добычу, некоторые в оружие, в армию. Университет, где я училась, в основном существовал за счёт студентов, и теперь за эти два месяца он закрывается, пока официально не закрывается, но вот так это сильно повлияло, а университет существует с начала XX века.

В.К.: Позвольте уточнить — получается, что некоторые университеты существует за счёт студентов, а у некоторых есть свои финансовые активы. Внутри университета есть некое подразделение, которое занимается портфельным инвестирование, например, в оружие или нефть, и за счёт этой прибыли и возможно существование.

Студентка: Да, по-моему, все университеты так делают, просто некоторые делают это в большей степени. В университете, в котором я училась, студенты очень сильно лоббировали эти вопросы, и они в инвестиции сильно не смогли задаться. Например, в Оксфорде и Кембридже история инвестиций ужасная, а UCL только в этом году благодаря активистам перестал инвестировать в нефть. По-моему, все английские университеты так существуют, потому что у них бизнес-модель существования.

Лектор: Получается, рынок наказал ваш университет.

Комментарий: С моим университетом совершенно безумная история. Его глава открыла новые корпусы, на это было потрачено много денег. Можно сказать, она инвестировала в образование, как в бизнес, поскольку материальные объекты повышают престижность и ценность университета на рынке. Отчасти из–за этого в университет пришёл неолиберальной управленец, и сейчас он вдвойне финансово наказывает его.

В.К.: В соответствии с неолиберальной логикой, наказывает система, то есть не пришёл отдельный человек и всё разрушил — произошедшее это ваша вина, ведь вы не следовали рыночным заповедям.

Студентка: Действительно, очень популярная критика — критика со стороны маркетинга: люди предлагают университету продвигать своих выпускников, которые работают сейчас в успешных компаниях, делать такой брендинг, а университет этого не делал. Сейчас для того, чтобы выжить на рынке, ему придётся сдать идеологические позиции.

В.К.: Мне кажется, в России и в странах, где есть бесплатное образование, где сам университет не функционирует как рыночное предприятие, все равно сохранятся эта логика, но в другой форме, в форме того, что в государство, которое даёт университету деньги, начинают внедрять в нём неолиберальные метрики, например, для студентов, преподавателей. В России они представлены системой рейтингов, по которым оценивается каждый университет, а внутри университета каждый преподаватель, достаточно вспомнить тот же индекс Хирша. По рейтингам и делаются выводы, заслуживает ли что-то каждый отдельный университет, каждый отдельный преподаватель или нет. Это приводит к парадоксальной логике индивидуальных стратегий, когда начинаются платные публикации, взаимное цитирование и т.п.

Студент: Когда я читал статью, я заметил, как неолиберальная логика постепенно внедряется в некоммерческие организации, различные фонды, которые оказывают социальную поддержку защищённым слоям населения. Образование уже давно глобально переходит на систему грантов, а у некоммерческих организаций этот процесс только начинается. Во время коронавируса для меня странно было наблюдать такую ситуацию, что как только у фондов закончился приток средств, их помощь населению прекратилась, а у населения самого нет лишних денег. Получается, что о гражданах должно заботиться государство, но по факту они сами о себе заботятся и одновременно платят и налоги, и вносы в фонды. И для меня теперь непонятно, каковы цели государства, каково его отношение к населению.

В.К.: В благотворительности тоже действует рыночная логика. Благотворительность — это то, что возникло там, где есть потребность в общественном благе, то есть в некоммерческом благе, за которое получатель не может заплатить (бездомные животные, пострадавшие люди, больные дети). В нормальных условиях общественное благо предоставляется обществом. Например, государство имеет бесплатную медицину, социальную поддержку, какую-то систему, с помощью которой с этими проблемами можно справляться. В неолиберальном порядке нельзя вмешиваться в те механизмы, которые носят рыночный характер. И если рынок не решает те или иные вопросы, то и государство не будет в них вмешиваться напрямую, оно может лишь внедрять необходимые рыночные механизмы. Грантовая система содержания благотворительных фондов -это рыночная система, потому что за гранты нужно конкурировать, сражаться, зарабатывать репутацию, доказывать, что ты лучше всех и эффективнее всего потратишь средства на решение социальной проблемы. С другой стороны, можно выбрать другую стратегию благотворительности: собирать деньги с людей, и тогда нужны маркетинг, таргетированная реклама. Многие благотворительные фонды используют в своей социальной рекламе типичные рекламные маркетинговые стратегии (показывают детей, животных, которые вызывают сочувствие). Безусловно, у них есть благие намерения: помочь детям и животным. Но мне становится некомфортно, когда я понимаю, что это воздействие на эмоции — это то, что использует та же Coca-Cola. Получается, что в рамках рыночной логики даже с благими намерениями они вынуждены заимствовать практики у коммерческих организаций, чтобы просто выжить.

Здесь я могу привести историю с Биллом Гейтсом, которую недавно вычитал. Он очень активно продвигает свою персону, его даже называют «либеральным коммунистом» — это человек, который выступает за рынок, но в то же время не скупится на общественные блага. И фонд Билла и Мелинды Гейтс — это один из крупнейших благотворительных фондов, однако часть пожертвований уходит компаниями, акциями которых владеет Microsoft, а в индекс Доу-Джонс включена часть, которая связана с социальной ответственностью, благотворительностью, — и тем самым стоимость компании поднимается. В общем, эти «пожертвованные» деньги так или иначе окупаются — это абсолютное безумие, но именно так и работает современный рынок.

[Можно вспомнить про идею personal responsibility, популярную среди американских неоконсерваторов — прим. ред.]

Возвращаясь к государству — оно тоже действует вполне последовательно, следуя неолиберальным курсом. Его мотивация проста: зачем мне тратиться на социальные пособия, если это не приносит никакой прибыли, если безработные не будут эффективно ими пользоваться. Скажем, в США, когда в 1980-х гг. к власти пришёл Рейган и положил начало резкому урезанию социальных расходов, медиа начали последовательно создавать образ black lonely mother (чернокожая одинокая мать), которая сидит на пособии, на деньги налогоплательщиков, которая настолько безответственна, что не знает, кто отец её ребёнка, которая употребляет наркотики, не желает искать работу. И неявно задаётся вопрос — таких людей мы должны финансировать из нашего бюджета? И если кто-то смотрел интервью наших ведущих экономистов, государственных управленцев, то у них господствует такое же мышление: если мы сейчас дадим людям деньги, то это не только приведёт к инфляции, но ведь и люди потратят их на что-то бессмысленное. Поэтому государство обходит стороной социальные проблемы и перекладывает их решение на плечи частных лиц, тех же благотворительных фондов, например.

Студентка: По благотворительности, то, что вы описывали, — это логика морального аргумента, хороших людей надо поддерживать, а бездельников — не надо. Но помимо логики морального аргумента есть и прямая логика эффективности. Например, как возможно, что существует термин «орфанные заболевания», сиротские, — подразумевается, что они такие убогие, что не заслуживают нашего интереса. Значит, не имеет никакого экономического смысла уделять им особое внимание, поскольку нам совершенно бессмысленно их сертифицировать, тратиться на лекарства и тому подобное.

И по поводу того, как фонды встраиваются в неолиберальную логику: помимо маркетинговых приёмов воздействия есть и непосредственное встраивание в рынок, например, в виде партнёрства с коммерческими предприятиями. Работает это примерно следующий образом: если вы покупаете товары у какого-то магазина, то он переводит часть прибыли на лечение детей с онкологическими заболеваниями. Получается, что за счёт потребления вы можете лучше себя чувствовать, потому что тем самым вы помогаете кому-то ещё, совершаете что-то полезное, социально-ответственное.

И ещё, я вспомнила, как на одной из первых встреч кто-то спросил, как можно верить, как можно жить в логике неолиберализма. И я хотела бы вернуться к этому вопросу и обсудить, можно ли в принципе выдвинуть некую аргументацию в пользу подобного образа жизни, и от кого она бы могла исходить, если не брать в расчёт привилегированные группы и обезличенные аппараты — меня интересуют именно живые люди, которые бы защищали неолиберальный порядок.

В.К.: Я об этом тоже говорил, когда была встреча про Фридмана. Всем рекомендую посмотреть его интервью, потому что он подкрепляет свою аргументацию экспрессивностью, эмоциональностью. И мне кажется, она встречается и в нашем повседневном общении с друзьями, с родственниками — это не сознательная апологетика, это, можно сказать, вершина айсберга, скрывающая весь этот фундамент ценностей и убеждений. Хайекианская линия защиты строилась на том, что если мы не будем следовать индивидуалистическим принципам, то неизбежно придём к тоталитаризму. Но сегодня эта аргументация несколько устарела, поскольку неолиберализм диалектически обернулся своей противоположностью, сегодня речь идёт о «либеральном тоталитаризме». В том же Китае неолиберальная экономика сочетается с совершенно недемократическим политическим устройством.

Другая аргументация, которая мне встречалась, апеллирует к неолиберализму как к некоему установившемуся порядку. Для либертарианцев это порядок естественный, для Хайека и Фридмана — скорее искусственный, рынок — это творение цивилизации, но и те, и другие сходятся в том, что это гармоничная, саморегулируемая система, поэтому в неё не следует вмешиваться. И дальше, скажем, в вопросе коррупции можно выдвинуть следующий тезис: тем, где не действует квантификация, не установлены рейтинговые системы, там наша традиционная социальность, клановость приносит с собой непотизм, неэффективность. Следовательно, интересы рынка на деле совпадают с интересами общества.

Фридмана в одном из интервью 1970-х годов спрашивают: «Почему вы против выравнивания зарплат между мужчиной и женщиной? Вы же сами говорите, что все должны быть равны в оплате труда, разница только в зависимости от квалификации. А у нас ситуация: за работу равной квалификации мужчины и женщины получают разные зарплаты». Фридман очень изящно отвечает, что против не он, а его оппоненты. Потому что если внедрить соответствующие государственные меры, то в конечном итоге женщины и мужчины лишь поменяются местами, привилегии перейдут от одной группы к другой. А вот если внедрить достаточно рыночных механизмов, то работодатель поймёт, что он себя сам наказывает и несёт убытки от такой дискриминации, поскольку женщины с высокой квалификацией уходят к другим работодателям. В том же ключе Фридман рассматривает и проблему расизма. В одной из своих ранних работ он поднимает вопрос сегрегации и отмечает, что продавец, который не обслуживает чернокожих, в итоге сам себя наказывает, поскольку его потенциальный покупатель просто пойдёт к другому продавцу. Получается, что рынок не просто эффективен, но и социально справедлив. Конечно, эта логика на деле не лишена изъянов. Однако следует понимать, что хоть сейчас мы стараемся охватить неолиберальную догму в её целостности и непоследовательности, на деле она не является единой теорией, которая зафиксирована на бумаге со всеми своими проблемами и противоречиями, это разрыв между теорией и практикой.

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
Добавить в закладки

Автор

File