radio.syg.ma


radio.syg.ma is a community platform for mixes, podcasts, live recordings and releases by independent musicians, sound artists and collectives
Create post
разыскания одной собаки

Краткий курс неприметной жизни (О Minima moralia Теодора Адорно, I)

Artem Serebryakov
+1

Недавно на русском языке вышел перевод Minima moralia Теодора Адорно — большое событие уже хотя бы потому, что более-менее впервые что-то из Адорно можно процитировать без обязательной сверки с оригиналом (хотя она никогда не помешает). Впрочем, в первую очередь о своевременности выхода книги говорят в связи с тем, что в ней отрефлексированы переживания мыслителя, который был вынужден наблюдать, как его родина порождает внутри себя машину безостановочного и бессмысленного насилия.

Уже само ироничное название книги вполне отражает философскую программу адорнианской негативной диалектики. Minima moralia, то есть «Малая этика», названа по аналогии с «Большой этикой» Аристотеля (при этом размером в несколько раз превышает последнюю), но это не систематизированный трактат о добродетелях, а собрание как бы разобщённых, хотя на самом деле тщательно отредактированных и композиционно выстроенных, заметок о чём угодно: литературе и кинематографе, сексуальности и патриархате, Гитлере и Гегеле. Фрагменты, из которых составлена Minima moralia, не носят характер наставлений, в них нет развёрнутого описания некоей этической модели, программы правильной или благой жизни. Написанные в период, когда Адорно и Макс Хоркхаймер были вынуждены прервать совместную работу, эти заметки фактически адресованы одному человеку и представляют не изложение якобы универсальной точки зрения, а фиксацию серии частных суждений, свидетельств из «повреждённой жизни», как характеризует Адорно своё положение интеллектуала-эмигранта.

За этим скрывается принципиальная позиция — никакой всеобщей позитивной моральной программе не может быть доверия, и задача этической мысли состоит как раз в критике и разоблачении тех идеологических конструкций, которые на эту всеобщность открыто или тайно претендуют, не забывая при этом и о самокритике и саморазоблачении, о недопустимости редуцировать мысль к трансляции какой бы то ни было точке зрения (в том числе цинической или нигилистической, зацикленной на голом отрицании). В жанровом отношении текст Адорно, конечно же, принадлежит известной традиции, поощрявшей афористичность, фрагментарность и непоследовательность письма, — к ней так или иначе относятся Ницше, Беньямин, Чоран, Барт и многие другие.

Итак, вопрос адорнианской «Малой этики» — не как жить или действовать правильно, а как быть тому, кто не может не видеть лживое содержание за любыми императивами, предписывающими жить или действовать определённым образом. Для начала, конечно же, необходимо понять те условия, в которых этот вопрос поднимается, то есть поставить некоторый диагноз современности.

Исторический этап, в котором этически мыслящее частное лицо обнаруживает себя, можно назвать эпохой поражения индивидуального. С высвобождением индивидуального из догматических пут мнимо-всеобщего (через борьбу с предрассудками и прививку самостоятельного мышления) Просвещение связывало надежду на построение свободного и справедливого общества, то есть на достижение подлинной всеобщности. Но этой надежде не суждено было осуществиться: либо за индивидуальным признавалась угроза всеобщему, и требовалась апология инструмента его усмирения и подчинения (государства как инстанции абсолютной рациональности, а на деле — мнимой универсальности), либо индивидуальное само было абстрактным образом возведено в статус всеобщего, на деле также оказываясь лишь новой формой мнимо-всеобщего (массовое общество как совокупность одиноких индивидов, вынужденных конкурировать друг с другом и не способных солидаризироваться в борьбе за нечто действительно универсальное). Поэтому для Адорно и фашистская идеология его родины, и либеральная идеология его эмигрантского приюта, США, оказываются результатами краха одного и того же принципа, одной и той же надежды, и обнаруживают между собой немало сходного. В действительности тоталитаризм предстаёт как тотальность (национал-)социалистического тоталитаризма, подавляющего индивидуальное в первую очередь инструментами насилия, и либерального капитализма, подавляющего индивидуальное мощью культурной индустрии. Тотальность, как её определяет Адорно, всегда функционирует через «приравнивание отличающегося… к противнику».

В плане этики поражение индивидуального происходит на фоне двух взаимообусловленных процессов, или амбивалентной тенденции, которую Адорно описывает как переплетение прогресса и варварства. В рациональном подходе к выстраиванию межличностных отношений находит отражение бесчеловечность и обращение с другим как с рабом или вещью; а во всё ускоряющейся мобильности масс трудовых мигрантов и просто людей, не имеющих чувства дома, — новое переселение народов. Технизация жизни обеспечивает человеку комфорт за счёт утраты чуткости и мягкости — шум от подчиняющих нашу жизнь механизмов и сами жесты, с которыми приходится, например, резко закрывать дверь автомобиля, напоминают Адорно о фашистских пытках. Деформируется сама сфера нашего внимания — утрачивается внимательность к вещам, другим людям и себе самим, притом что современная культура настаивает на признании ценности и особенности каждой отдельной личности, призывает нас пренебречь формальностями и быть ближе друг к другу (однако «отчуждение проявляется в людях как раз в том, что между ними исчезает дистанция»).

Отсюда вместе с Адорно можно сформулировать ключевой симптом современного человека — это без-различие, или неспособность испытывать опыт. Под влиянием описанной выше двусторонней тенденции сама способность различать, лежащая в основе любого переживания опыта, также подвергается эрозии двояким образом: через отчуждающее «регрессивное» огрубление, игнорирующее или отвергающее любое нюансирование (тиражирование стереотипных образов в массовой культуре, панибратство или деловой прагматизм в коммуникации с другими), и через тотальную «прогрессивную» диверсификацию, делающую гомогенной саму область различного (фиктивное многообразие товаров на потребительском рынке, узкая спецификация и самозамыкание научных дисциплин). Ещё раз нужно подчеркнуть, что речь в действительности идёт не о дуализме — мы не можем выбрать только прогресс и индивидуализм или только возвращение старых порядков и защиту традиционных ценностей: «Ненависть к современности и ненависть к устаревшему суть непосредственно одно и то же». Мы имеем дело с внутренним антагонизмом многоликой экспансивно разворачивающейся тотальности, каждый лик которой предстаёт как нечто завершённое, целостное и автономное.

Таким образом, современным человеком переживается сама утрата способности к переживанию, да и вообще модус утраты, попыток её восполнения или примирения с ней, можно признать главным модусом современности — опыт отмирания опыта и делает нас современными. То значительное внимание, которое Адорно уделяет устареванию и деформации различных практик, например вежливого обращения или дарения подарков, продиктовано общим требованием критической философии: искать и высвечивать вытесненный остаток, то, что целое стремится исторгнуть из себя, чтобы удерживать свою иллюзорную целостность. Достоинство его подхода состоит в том, что, пока существенная часть левой мысли концентрируется исключительно на необходимости сбросить оковы прежних практик и форм жизни (и в этом совпадает с капиталистическим прогрессивизмом), для Адорно любой отказ от чего-то как устаревшего есть повод немедленно обратить на это отброшенное внимание, обнаружить то возможное, что так и не получило возможности актуализироваться (в этом, как сам Адорно признаётся, он следует «завету» Беньямина).

Не позволяя себе говорить за всех, Адорно пытается тем не менее подобрать этическую стратегию для себя и людей схожего с ним положения. Интеллектуал обязан осознавать, что возможность не заниматься физическим трудом ради выживания, является привилегией — но не должен лицемерно разыгрывать демократизм и близость к простому человеку. Преданность делу мысли — вовсе не гарантия абсолютной правоты и знания истины, ибо любое знание дано нам из несовершенной, ограниченной позиции, специфическую обусловленность которой нельзя просто вынести за скобки (без рефлексии о собственной ограниченности в принципе невозможно эту ограниченность преодолеть). Адорно не близок фантазм о чудесном синтезе интеллигента с народом или идеолога революции с пролетариатом: ни в форме опрощения образа жизни самого интеллектуала, ни в форме пассионарности и руководства массами. Он делает выбор в пользу определённой аскезы, пишет о необходимости жить «скромно, неприметно и непретенциозно», но за этим вовсе не следует призыва отказаться от наслаждения сложными формами искусства или философии, доступ к которым требует напряжённых усилий внимания и мысли.

Интеллектуал, который не хочет обманывать себя, может проявить солидарность с другими, только если будет «блюсти никем не нарушаемое одиночество». Его этическая задача — защищать индивидуальное там, где оно, с одной стороны, подвергается репрессии со стороны мнимо-всеобщего, но, с другой стороны, не грозит само стать мнимо-всеобщим, — то есть защищать индивидуальное в его слабости и хрупкости, в том числе посредством сохранения верности элементам коллективного, объявленным бесполезными, устаревшими, лишними, в частности откровенно буржуазным: вежливости, тактичности и деликатности. Эта позиция была многократно раскритикована за аристократизм и аполитичность — основания подобной критики очевидны, и в мои задачи защищать Адорно от его критиков не входит. В дальнейшем я, однако, попробую чуть подробнее раскрыть то, как она соотносится с той диалектической методологией, которую Адорно разрабатывал и которую саму можно расценивать именно как этическое предприятие.

Вторая и третья части заметок.

Оригинал текста в Telegram.

Подпишитесь на наш канал в Telegram, чтобы читать лучшие материалы платформы и быть в курсе всего, что происходит на сигме.
+1

Author