Это мое интервью с лейблом Ored Recordings вышло в майском номере немецкого издания Analyse und Kritik.

Ored Recodings — музыкальный деколониальный панк-этнографический лейбл из Нальчика, который собирает традиционную музыку народов Северного Кавказа. Его основатели Булат Халилов и Тимур Кодзоко отправляются в экспедиции, где собирают полевые записи. Каждое 21 мая, в день памяти жертв русско-кавказкой войны, после которой Российская империя присоединила Северный Кавказ, лейбл выпускает релиз. После начала полномасштабной войны в Украине Булат и Тимур уехали в эмиграцию, сейчас они живут в Германии, являясь приглашенными исследователями в Институте культурной антропологии и европейской этнологии в Университете Геттингена. Они рассказали о том, как традиционная музыка становится стратегией сопротивления империализму.    

Вы собираете фольклор, но народная музыка стала нишевым почти андерграундным явлением. Можно ли считать музыку, которую вы собираете, современным черкесским vox populi?

Вообще мы пытаемся через лейбл сместить или поставить под сомнение иерархию: традиционная музыка и современная. То, чем мы занимаемся, а это музыка, которую сочинили несколько лет, десятилетий, или даже веков назад, все равно современная музыка. Мы вообще видим колониальность в самом разделении на современность и традицию, потому что чаще всего это деление связано не с временными рамками, а именно с концептуальным отношением к материалу. Если говорить о ее распространенности, то она в регионе остается нишевой. У меня есть родственники, которые не слушали ничего из того, что мы издавали. С другой стороны, все, у кого есть потребность к этнической самоидентификации, считает эту музыку этническим маркером. И эта музыка служит голосом части населения, очень пестрого по убеждениям, или даже инструментом для того, чтобы себя самовыражать. Сегодня эта музыка часто живёт в концертной сфере или в сфере современного искусства. Повседневность на Северном Кавказе — не только сельскохозяйственные работы, но и сфера искусства. Чаще всего это разные перформансы или, допустим, саундтреки к каким-то роликам, музыкальные клипы. И, конечно, традиционная музыка часто обслуживает свадьбу, и свадьба в целом это один из главных источников дохода для музыкантов.

KNEECAP читает рэп на гэльском — жест против британского колониализма, ганский музыкант Wanlov the Kubolor сочиняет на pidgin English — жест против западного колониализма. То, что вы собираете песни на разных языках Северного Кавказа, является вызовом российскому колониализму?

Протест и вызов возникает даже не от желания людей сопротивляться или противостоять. Музыка на языках коренных народов, родных языках становится протестом именно потому, что сегодня эти языки политизированы режимом. С одной стороны, на бумаге как будто все эти языки поддерживаются государством. Но на самом деле, поле, где этим языком можно пользоваться, стремительно сокращается. Часы обучения на родных языках сокращаются. Когда мы слышим какой-нибудь релиз на черкесском языке, то думаем об уровнях сопротивления, которые музыканты прошли. Во-первых, язык и культура были демонизированы или барбаризированы, то есть музыкант должен был научиться не стесняться родного языка, а использовать его как инструмент. Потом он должен научиться играть музыку в регионе, где музыкой, скорее всего, денег не заработаешь. Чтобы собрать группу, ему нужен как минимум еще один человек, который столько же прошел. Как-то эти люди сконтачились, выбрали материал, поработали. Каждый уровень это куча невидимых битв, которые эти люди выиграли. Проблема в том, что система угнетения невидимая. Она построена так, что это не система угнетения, а просто реалии. Просто вот так жизнь сложилась. И исходя из этого каждая песня на родном языке это сопротивление именно потому, что государство до предела сузило возможности им пользоваться.

Какое политическое содержание содержится в песнях, которые вы выпускаете?

Есть песни русско-кавказской войны, где-либо песни-плачи, либо героические песни о битве за независимость. Причем в песнях русско-кавказской войны всегда апокалиптическое содержание. Люди понимают, что они не победят, и вопрос только один: отстоят ли они честь. И там уже религиозные мотивы появляются, что уйдем шахидами, то есть это уже такое принятие апокалипсиса. В песнях начала XX тоже довольно-таки грустные настроения. Часто о том, что воюют не на своей войне. Хотя в песнях о Второй мировой встречаются строчки, что нас окружают немцы, но мы повесим Гитлера. Бывают песни о внутренних социальных противоречиях, например, о роли женщины в обществе. Есть цикл песен об изнасилованиях, который называется тэбу, и в них женщины поют о том, что с ними случилось, и описывают эти ужасы, которые они пережили, и по фамилиям даже могут называть обидчиков. То есть песня становится таким инструментом, с помощью которого угнетаемые группы населения могут поднять свой голос и рассказать историю. Это для нас тоже важно, чтобы музыка была средством регулирования процессов и средством достижения справедливости.

Как, на ваш взгляд, продвигать деколониальные идеи, не впадая в этнический национализм?

Мне кажется, что этнический национализм не деколониален, он антиколониален в отношении конкретной колониальной силы, но сам по себе он тоже может быть колониален. Этническая группа, которую угнетает, хочет сама стать угнетателем. Людям не нравится угнетение не как жизненный принцип, а то, что угнетают именно их. А сами они бы с большим удовольствием угнетали. Иногда я такое в черкесской среде замечаю, особенно, когда вижу надпись Make Circassia Great again. Не очень такого хочется. Но тут есть деликатный момент: возможно, если бы не национализм в прошлом, то мы бы сейчас вообще не могли говорить про деколонизацию, потому что просто бы исчезли. Об этом говорит, например, опыт черкесской диаспоры в Турции. Эта диаспора образовалась после русско-кавказской войны, было массовое изгнание, в Турции несколько миллионов черкесов живет, больше, чем на родине. И если турки пытались подселить кого-то к черкесам, то те могли создать невыносимые условия жизни. И сегодня можно сказать, что нельзя так делать. Но когда возможности сохранения своей идентичности очень лимитированы, это работало. Но сегодня национализм вредит. Это уже не вопрос выживания, он никого не спасает. И в этом смысле мы должны критически относиться к себе и бороться за признание, допустим, черкесского геноцида, не для того, чтобы просто рассказать, какие мы жертвы, а для того, чтобы понять паттерн и самим, как людям, чьи предки пережили геноцид, не устраивать геноцид никому или не относиться ни к кому с предубеждением. Деколониальность без национализма хорошая прививка от разного вида фобий.

Есть ли проекты, похожие на ваши и какое-то объединение музыкантов, исследующих музыкальный фольклор угнетенных народов?

Таких лейблов и проектов много. И это тема нашего исследования сейчас в Гётингенском университете. Идею Ored Recordings мы подсмотрели у американцев и французов. Американцы — это лейбл Sublime Frequencies. Ричард и Алан Бишопы и Хишам Майет, они собирают радиоколлажи из Палестины, архивные записи тайского рока, потом сирийская музыка, микстейпы из иммигрантских кассет издавали. Есть Винсент Мун, который ездит по миру и записывает традиционную и локальную музыку разных народов. Есть палестинский лейбл bilna´es, который деконструированную электронную музыку и хип-хоп использует. В общем, проектов множество, которые образуют экосреду, включающую фестивали, лейблы и артистов. Это, во многом, связано с тем, что на Западе прошел тренд: будем деколониальными и этичными, давайте послушаем другие голоса. Но тут возникает проблема — эти голоса угнетенных тоже становятся товаром. Если раньше была популярной экзотическая безопасность, например, ты просто клёвый горец или клёвый африканец, танцуешь классно, вот какие они пластичные. А теперь продается травма. Но в этом есть плюс, что несмотря на то, что это экзотизировано, но появилось какое-то пространство для разговоров.