введение

я шиш — они/она.

я квир-персона, анархо-феминистка, активистка. 

большая часть моего активистского труда — это труд заботы, в частности, связанный с темой конфликтов, вреда и насилия в низовых сообществах.  

идею исследовать опыт авторства вреда/насилия с помощью нарративной практики* я взяли из практических встреч, которые мы когда-то проводили в сообществе «культура заботы» — в рамках него я и другие заинтересованные этой темой персоны исследуем способы коллективного разрешения ситуаций вреда/насилия с опорой на анархистскую* и аболиционистскую* оптику. в те давние встречи мои товарищ: ки, уже владевшие нарративными инструментами, расспрашивали других участни: ц сообщества на закрытых созвонах о том, как они совершали вред/насилие в прошлом и как они пришли к тому, чтобы перестать это делать. это были важные и целительные беседы для многих.

теперь я сами — нарративные практикессы, и могу самостоятельно приглашать людей к подобному совместному исследованию. в этот раз мне хочется не просто помочь собеседни: цам переосмыслить давние события, а приоткрыть завесу тайны, которая часто окружает подобные истории и, с согласия автор: ок, поделиться ими публично.

за последнее десятилетие русскоязычное информационное поле ощутимо наполнилось голосами переживших вред/насилие, в то время как голоса тех, кто его совершали и смогли осмыслить, все еще почти не слышны. я хочу помочь им звучать, — не только ради тех, кому важно сделать свой опыт видимым и признанным, но и чтобы остальные могли узнать об авторстве вреда/насилия больше. чем больше мы узнаем о деструктивных явлениях, тем лучше у нас получается противостоять им., а еще чувствовать вдохновение и надежду от наблюдения за людьми и тем, как складываются их собственные пути к переменам.



^{нарративная практикапомогающий подход в психотерапевтической и социальной работе, в т. ч. в помогающей работе с сообществами. он опирается на постмодернистскую философию, а также на деколониальную, гендерную и квир-теории. многие инструменты в нарративном подходе были разработаны совместно с представительни: цами маргинализированных идентичностей (например, с представитель: ницами коренных народов или пострадавшими от государственного/военного насилия)}

^{анархистская оптикакритика власти во всех ее проявлениях и поиск путей для разрешения сложных ситуаций в сообществах через самоорганизацию внутри них, без привлечения государства и полиции}

^{аболиционистская оптиканепринятие стратегий, основанных на наказании, как главенствующих и доминирующих способов решения проблем внутри сообществ} 

устройство исследования

этот текст достаточно сильно отличается от того, что принято понимать под словом « исследование»: в нарративной практике в целом принято вольно обращаться с нормами, в частности — с устоявшимися представлениями о том, как устроено познание. поэтому в ходе исследования я не пытал: ись выявлять закономерности и делать общие выводы о том, как устроено насилие или авторство насилия. вы не найдете в этом тексте универсального знания, которое расскажет вам что-то о насилии или автор: ках насилия в целом, — только локальное знание от носитель: ниц конкретного опыта.

я беседовали со своими товарищ: ками по сообществу «культура заботы» — в нашем общем чате прошлой весной я опубликовали запрос на поиск собеседни: ц. для участия в исследовании я обозначили три критерия:

* мне нужны персоны, определяющие и описывающие свой прошлый опыт как причинение вреда/совершение насилия;
* этот вред/насилие могут быть совершены в любой момент жизни и в отношении любого человека/группы людей/ животного и т. п.;
* важно, чтобы это был завершившийся опыт — я не готовы интервьюировать персон, совершающих вред/насилие прямо сейчас.

из чата на сто с лишним человек откликнулись пятеро. с кем-то из них мы уже тогда дружили, с кем-то нас связывали общие дела, а с кем-то мы не были знакомы совсем.

я заметили, что некоторым собеседни: цам, с которыми мы были лично знакомы до исследования, было непросто рассказывать мне о своем опыте причинения вреда/насилия — они переживали о том, как могут измениться наши отношения после того, как я узнаю их историю.

некоторые переживали обо мне и моем самочувствии во время беседы — беспокоились о том, не тяжело ли мне слушать историю, которую они оценивают как жесткую. 

на некоторых беседа оказывала неожиданный для них «терапевтический» эффект — они отзывались, что после беседы им стало немного легче.

для некоторых было важно произнести конкретное описание того, что они сделали — описать свои поступки вслух, услышать, как я повторяю слова за ними. уйти от абстрактного описания насилия и позволить ему перестать быть секретом.

во время встреч мы говорили про авторство вреда/насилия, но не только про него — ни один человек не состоит целиком из одного единственного поступка или опыта и не определяется им. мне хотелось говорить с собеседни: цами о том, что важно для них в момент беседы. 

я хочу поделиться с вами этими историями. мне важно дать им жизнь.

история наташи

том

бабушка решила взять себе кота, когда мне было лет 9 или 10. у дяди с тетей была кошка мурка, она родила котят. через какое-то время их начали раздавать, и мы с бабушкой и сестрой забрали одного. он был очень похож на мурку: не знаю, как называется эта порода, но, в общем, он был такой, просто кот — белый с пятнышками на бочках. хвост полосатый, черно-коричневый. в тот день было холодно, и мы несли его домой за пазухой.

имя котенку выбирали мы с сестрой. мы тогда фанатели от «тома и джерри» и, конечно же, назвали его томом.

мне было очень круто, что бабушка завела кота. я проводила у нее много времени, и это, пожалуй, самый значимый в моей жизни взрослый: бабушка меня очень любила и принимала вообще всю, какая я есть. это был суперважный человек.

мама запрещала мне заводить животных, хотя мне очень хотелось., а этот кот был бабушкин, но в то же время и мой.

другим было не до игр с томом: все были взрослые и занятые, а я могла посвятить ему столько времени, сколько нужно. мы с ним вместе валялись на диване, он приходил ко мне на коленки, его можно было гладить сколько угодно.

я старалась его не как попало гладить, а делать какой-то массажик, наблюдала, от чего он больше урчит: за ухом ему почесать или лучше подбородок. он это как будто ценил — думал, наверное: «эта кожаная за мной лучше ухаживает, чем остальные».

еще я с ним играла в «море волнуется раз»: возьму бабушкин поясок от платья, привяжу к нему шуршащие фантики, встану посреди комнаты и говорю: «море волнуется раз!» — перекидываю пояс на одну сторону, том смотрит на веревочку; «море волнуется два!» — снова перекидываю, останавливаюсь, он готовится прыгнуть; «море волнуется три!» — он прыгает. я могла так с ним играть часами.


балкон

я была очень любопытной всю свою жизнь, мне всегда хотелось что-то новое узнавать. еще я была импульсивной: когда я что-то узнавала, мне сразу хотелось проверить знание на практике.

в общем, мне кто-то сказал, что если коты падают вниз с высоты, они всегда приземляются на лапки… и я захотела проверить. я взяла кота и сбросила его с балкона. 

я была в какой-то дымке. я  не понимала сначала, жив он вообще или нет. увидела, как он сидит там, в траве, и не может двинуться — а это был очень домашний кот, он очень боялся улицы! слава богу, бабушка жила на втором этаже, а не выше. 

я возвращаюсь в комнату, встречаю там сестру и говорю: «я сбросила кота с балкона». у нее округлились глаза. она спрашивает: «зачем?» я говорю: «ну вот, мне надо было проверить, что он перевернется на лету и упадет на лапки. кажется, он упал на лапки».

мы с сестрой пошли к бабушке, она быстро собралась, выбежала на улицу и забрала тома. он царапался, вырывался — понятно, что кот был в огромном шоке. она принесла его домой, попыталась как могла осмотреть. у него, конечно, были поцарапаны подушечки на лапках. это было начало девяностых —  никто особо не заморачивался здоровьем своих питомцев, и бабушка не носила тома  в ветеринарную клинику, поэтому непонятно до конца, какой вред я ему причинила.

когда бабушка осмотрела кота и отпустила, он сразу же забился под диван. потом какое-то время, когда я приходила в гости, он сидел под диваном и не выходил ко мне, потому что помнил.

не помню, сколько еще том прожил у бабушки. в какой-то момент она была уже старенькая, и ей стало трудно о нем заботиться, и она отдала его на дачу знакомым, у которых уже жили несколько кошек.

очень долго эта история была для меня стыдной, запиханной куда-то в темный уголок. я понимала, что ее нельзя никому рассказывать.


рефлексия

не хочу преуменьшать свою ответственность, но я дитя тех взрослых, которые меня воспитывали: мама выросла в частном доме, где держали животных в основном на убой, а кошек — чтобы ловили мышей. со мной никто не говорил после случая с балконом, никто вслух не сказал, что так делать нельзя, да и в целом общество, в котором есть цирки с животными и зоопарки, подкрепляет идею того, что можно как угодно зверей трогать, тискать, что угодно с ними делать…

сейчас мои ценности можно описать так: я верю в восстановительное правосудие, справедливость, уважение к любому живому существу, постгуманизм. животных я теперь воспринимаю как равноценных живых существ, которые имеют право на свою автономию. и, например, если тома я могла тискать, в любой момент взять его на руки, то сейчас я сначала даю кошке меня понюхать, спрашиваю, можно ли тебя погладить, и, если ей не нравится, то я не буду ее гладить, конечно.

не могу засечь по времени, когда и как изменилось мое мировоззрение, это происходило очень плавно. сначала я усиленно изучала биологию для поступления на психологический факультет и начала прямо видеть: идет кошка, и у нее двигаются мышцы, под ними — кости!.. я стала понимать, как они устроены… это дало мне некую опору, внимательность к животным.

дальше, когда я уже обучалась психологии, то научилась бережно относиться к людям — такая гуманистическая штука сработала. потом мой мир начал расширяться, я встречала экоактивистов, веганов и в какой-то момент осознала: я не венец творения, а такая же часть мира, как другие существа. у меня даже появилась в какой-то момент кошачья субличность — это когда мне нужно только поесть, покакать и поспать. в таком «кошачьем» режиме проще переживать стресс и тяжелые времена.

периодически я думаю: о, я такая хорошая и помогаю людям! в такие моменты я стараюсь возвращать себя на землю и как-то критически на себя смотреть, снимать с себя белое пальто. потому что я тоже человек. 

я вижу, как ужасно работает дегуманизация. я понимаю, что даже когда мы справедливо осуждаем военных преступников, они все равно остаются людьми. и когда говорят, что их надо убить, мне кажется, что это уже та грань, где люди становятся на одну сторону с совершающими насилие. для меня это неприемлемо — как бы трудно ни было, я бы хотела видеть в людях людей и отделять их действия от их личности. безусловно, они должны нести ответственность за свои действия, но убивать, истреблять их я считаю неприемлемым.

уходить от дегуманизации сложно  — я живу в таком государственном режиме, в котором страдают мои близкие, и я тоже страдаю. в этой боли я периодически желаю кому-нибудь быстрее сдохнуть, и это меня пугает. я не хочу так. поэтому я совершаю этот шаг — рассказать, что я тоже совершаю насилие, и как-то с этим поработать.

^{постгуманизммировоззрение и направление в философии, которое ставит под сомнение традиционные представления о человеке как центре мира, пересматривая его границы и отношения с «не-человеческим» (животными, технологиями, природой)}

хочу, чтобы он простил

хоть я и атеистка, для меня те, кто умирают, не уходят навсегда. все равно остается какое-то пространство, где они продолжают существовать, пространство моей памяти. мне бы хотелось, чтобы том существовал не в темном углу. надеюсь, что том может слышать меня, видеть эту беседу… хочу, чтобы он простил. мне кажется, что когда бабушка отдала его на дачу, он чувствовал себя очень покинутым. хочется верить, что моя память о нем — это про то, что он не покинут, он не брошен. мне хочется восстановить с томом внутренний диалог. я буду постепенно приглашать его в свой «жизненный клуб»*… когда я смотрю на других кошек, я вспоминаю его, и чувствую, что он как будто зовет меня… буду откликаться. хочется верить, что взрослела я и взрослел том, даже если он уже там, внутри моей личности. я не знаю, можно назвать это мудростью, наверное. можно было бы в этой мудрости, в какой-то внимательности к миру, посидеть с ним вместе, посмотреть на луну или просто в стену, подумать, какими мы стали, сколько всего мы прожили.

мне бы хотелось, чтобы он не возвращался в темный угол, чтобы он сам выбирал для себя место… чтобы шел туда, где ему комфортнее. надеюсь снова вписать его в свою жизнь — не в темный угол, а в светлый.

_{«жизненный клуб»понятие из нарративной практики, для которого характерно «представление о том, что идентичность основывается на «жизненном сообществе», а не на некоем «ядре я», изолированном, инкапсулированном я. это жизненное сообщество можно сравнить с клубом, членами которого являются значимые другие из прошлого, настоящего и планируемого будущего человека. их голоса оказывают влияние на конструирование идентичности человека, на формирование его личности. более того, это не обязательно должны быть люди — ими могут оказаться детские плюшевые игрушки или любимые домашние животные.» (м. уайт)}

история менеджерки

еще не уже

в старшей школе я встречался с девушкой: у нас была взаимная влюбленность и первые романтические отношения в жизни, кажется. в какой-то момент у меня появилось желание поместить в них сексуальный опыт. у меня, конечно, такая патриархальная установка работала, что это необходимый элемент отношений и что надо как можно скорее этот опыт получить. что все все мои сверстники типа «уже», а я еще не «уже». помню, мы с моей подругой тогда поставили по тысяче рублей на то, кто из нас первый займется сексом. понятно, что у нас не было тогда цели деньги заработать, но подход был в том числе вот такой.

мы много ходили по впискам, я организовывал разные тусовки, и, когда мы бывали там вместе с моей девушкой, я всячески пытался склонить её к сексу. или даже дома, когда мы бывали одни… я помню, что, допустим, руки веду туда, куда не нужно в этот момент, — их убирают обратно. проходит пять минут и я думаю «ну хорошо, прошло пять минут, можно попробовать заново» — и опять веду руки куда не нужно. я точно не могу воспроизвести логику, по которой это работало, типа «тогда убрали, сейчас может не уберут». и это происходило регулярно. 

еще был момент стремный с тем, что мы брали mdma попробовать, и у меня были ожидания, что, может быть, под mdma получится — была интенция зайти к этому через наркотики. 

первый сексуальный опыт потом уже произошел. я выиграл свою тысячу рублей., но какой ценой? 

согласие

первые отношения закончились, начались следующие. там была персона помладше меня: я учился на первом курсе, а она классе в десятом, кажется. думаю, эта разница повлияла: два года — это, вроде бы, немного, но во всяких образовательных уровнях, когда дети каждый год совсем разные, уже проявляется возрастная диспропорция. эту девушку я тоже пытался склонить к сексу. честно говоря, я не понимаю, как это оценивать —  нужно с человеком разговаривать, чтобы понять, что это было.

потом я разошелся с той девушкой и появилась другая. наш первый сексуальный контакт тоже был на тусовке. в тот момент первые идеи феминизма уже начали проникать ко мне в голову, но как-то очень сомнительно начали проникать. помню: мы лежим рядом и я спрашиваю у нее активного согласия, не получаю его, и все равно случается секс, как насилие с моей стороны.

еще был отдельный эпизод про секс без презерватива. в первый и последний раз в моей жизни. это тоже не было обговорено… это было отвратительно.



рефлексия

насилие я совершал только внутри отношений, со случайными персонами такого не происходило. видимо, мне казалось, что внутри отношений это окей.
мое поведение начало меняться примерно в момент увлечения увлечения анархизмом. повлияла не теоретическая база, а просто окружавшие меня люди начали меняться  — о чем они говорят, их ценности. чем больше я думал о том, что я делал, тем больше ко мне приходило осознание.
в 2021 году у меня  уже были отношения, в которых если и было насилие с моей стороны, то единичное, и мы с той партнеркой потом неоднократно разговаривали об этом. когда я начал осознавать свои действия, ко мне пришло здоровенное чувство вины. насилие  произошло и от этого никуда не деться. мне это казалось несовместимым с жизнью. буквально казалось, что лучший вариант для меня — просто не жить. было ощущение бессилия — опыт насилия уже произошел, он был. можно его не воспроизводить, но сделанного не исправить.

появился страх — а почему это не может повториться в будущем? не с конкретными штуками, которые уже отработаны, а с тем, о чем я еще не подумал и что мне просто не придет в голову. появился страх в отношениях, что повторится что-то ужасное и я не смогу это предвосхитить. я совершал достаточно фатальные ошибки, и страх совершить новые имеет немножко замораживающий эффект на то, как я себя веду в отношениях. 

у меня сейчас есть установка, что в конфликтах я не прав. ну, типа, базово. потому что раз я тогда не мог в моменте понять свою поганость, так и я и сейчас в моменте не могу свою поганость понять, поэтому лучше исходить из того, что я не прав изначально — это поможет не совершить ошибку… конечно, не очень хорошая стратегия, но я пока не могу поменять её на какую-то другую.



работа над ошибками

я думал о том, чтобы написать своим давним партнеркам и извиниться, но у меня есть впечатление, что пытаться поговорить — это то, что нужно мне, а не им: я пытаюсь не что-то хорошее сделать, а справиться со своей виной. человек-то за столько лет наверняка уже поработал с этим опытом. возможно, этим персонам больше не хотелось бы видеть человека, причинившего им насилие, может и ретригер произойти…

сейчас я в целом стараюсь эмпатичнее относиться к близким, проявлять заботу… наверное, это можно назвать заботой, хотя в целом это просто необходимость. базовый минимум.
я для себя решил больше рассказывать про свой опыт, не скрывать его. я обсуждаю своё авторство сексуализированного насилия с другими мужчинами. это помогает рефлексировать дальше… знание, по-моему, в целом снижает уровень насилия. знание о себе, о том, как я поступаю в тех или иных ситуациях, понимание себя и других людей. если этого будет больше, тогда будет меньше страданий, и мужички станут более безопасными, дай бог.

не знаю, насколько это альтруистичная активность, а насколько — эгоистичная. скорее всего, я пытаюсь таким образом справляться с чувством вины., но в каком процентном соотношении это вина, а в каком  мои глубинные гуманистические позиции, я не могу сказать. если в этом больше чувства вины и я, допустим, справлюсь с этой виной — останется это (желание бороться с сексуализированным насилием) или нет? отказался бы я от своих ценностей? не уверен. почему не отказался бы? потому, что мне так кажется правильнее. это как у людей с верой, наверное. вера в то, что так правильно — и для себя, и для остальных.

история ани

пощёчины и толчки

у меня была очень жесткая ситуация в семье: родители-алкоголики, пьяные драки, скандалы. отец сильно избивал мать, они друг над другом психологически издевались. у отца была такая фраза: «не пиздела б твоя рожа, не ходила б в синяках». я долгое время жила с мамой, и она в те годы была язвительно-желчной, всегда не стесняясь била по самому больному, хоть и словами. в целом, я могу представить себе бессилие, когда тебя по-разному оскорбляют, издеваются, а ты ничего не можешь с этим сделать… оказавшись сама в такой ситуации, внутри скандала и бессилия, я дважды ударила человека по лицу. для моих родителей это, возможно, даже не считалось бы насилием — подумаешь, пощёчина, не побои же, — но это точно то, чего я бы не хотела делать, и мне не хочется, чтобы со мной это повторялось. я считаю, что это недопустимо, и одновременно понимаю, что вряд ли я могла иначе. мне очень жаль, что я не могла.

в 2007–2009 годах я была в романтических отношениях с человеком, который применял ко мне насилие: и психологическое, и сексуализированное, один раз побил маленько — в общем, причинил много вреда. и я однажды, в каком-то аффекте бессилия, тоже ударила его в ответ. это был жесткий опыт, очень для меня травматичный — дело в том, что этого человека нет в живых, а за несколько дней до его смерти у нас был очередной скандал, в котором я кричала ему: «да чтоб ты умер!». и он действительно умер. во мне соединилось переживание того насилия и с его, и с моей стороны, и его гибели. это большое горе, которое я, видимо, до сих пор не до конца прожила. в нескольких последующих отношениях я давала партнерам пощечины, при том, что с их стороны рукоприкладства никакого не было. каждый раз я была в состоянии как будто неконтролируемого поведения. 

в одни из последних отношений я пришла уже «проработанной», после нескольких лет терапии и с навыками ненасильственного общения.
в какую-то из ссор мой партнер в очередной раз ушел от разговора, — просто закрылся в своей комнате молча. я подбежала к двери и начала туда врываться, он закрылся снова. через несколько таких попыток войти он взял меня за руки и силой отвел в другую комнату, посадил на диван. я, наверное, что-то ему в лицо кричала… в тот момент мне хотелось как-то навредить ему в ответ, как-нибудь так встряхнуть, чтобы человек понял, что так поступать нельзя, достучаться до него, что ли.

я не ожидала от себя, что могу оказаться в такой ситуации: крик, попытки насильно вернуть человека в разговор, раз за разом открывание двери, за которую тебя не пускают… и что это прекращается только когда меня силой уводят в другую комнату. мне казалось, что я уже другой человек: могу разговаривать, спрашивать, бережно вести диалог. оказалось, что нет. в отношениях, где есть в мою сторону элементы психологического насилия, у меня не получается иначе.



рефлексия

я все еще сама воспринимаю этот опыт неоднозначно: с одной стороны, мне по-честному нельзя не называть это насилием, с другой стороны, мне по-честному не хочется называть это насилием. мне сложно с тем, что я совершала насильственные действия, но иначе я не могла. в этом есть что-то такое стыдное и одновременно злое про то, что… я виновата, но не виновата. мне хочется об этом порассуждать, подумать, и понять для себя, были ли у меня альтернативы в тот момент, а если были, то какие. я всегда нахожу объяснения, почему люди проявляли ко мне насилие, и почему они не могли по-другому, а когда я совершала какой-то ответное насилие, этих причин как будто оказывается недостаточно. хочется разрешить этот внутренний конфликт между «могла» и «не могла» иначе. 

контекст интерсекционального феминизма всегда нам говорил, что есть люди с привилегиями, а есть без, и их поведение завязано на этом.
кому-то повезло оказаться в терапевтическом сообществе, а у кого-то есть выбор либо идти бухать, либо стать милиционером. и как бы еще не лишать людей субъектности, свободы воли в этой теоретизации… это все раздирает меня в разные стороны, я не могу это примирить. для меня очень важна справедливость, у меня острая реакция на несправедливость с детства. хочется справедливости для всех и, в том числе, — для себя. для меня это довольно аксиоматичная штука: «счастье всем, даром и пусть никто не уйдет обиженным». у меня каждый раз, когда я это читаю, стоит ком в горле. очень хочется, чтобы люди не страдали. наверное потому, что как-то настрадалась сама, и никому не пожелаю такой жести.



не выбирать сторону

в работе с пострадавшими часто говорят: «абъюзер абъюзит потому, что может». не могу согласиться с этим — думаю, абъюзер абъюзит скорее потому, что не может иначе, не умеет иначе, не способен в моменте, не обладает нужными навыками. есть такая фраза: «ребенок ведет себя хорошо, когда может это делать». то есть когда он перегружен, устал или хочет кушать, или не понимает, что происходит, — тогда он ведет себя условно «плохо», не слушается или истерит. я для себя вывела такую формулу когда-то: взрослый не ведет себя плохо, когда умеет. конечно, не про всех так можно сказать и не на сто процентов эта формула работает.

еще как будто есть идея, что помогать нужно всегда не абьюзеру, а пострадавш: ей, и, если ты помогаешь абьюзеру, то ты на его стороне. если ты хороший человек — ты занимаешь сторону (жертвы), а если начинаются какие-то сомнения и размышления, то ты уже не хороший человек. я тут пытаюсь усидеть на двух стульях: и тем, и этим посочувствовать, и называть при этом абьюз абьюзом.

от своих знакомых я слышала на эту тему только осуждение. недавно мой приятель был публично обвинен в причинении вреда, и в свое оправдание писал откровенный бред — там был долгий такой оправдательный текст. еще до того, как он написал этот текст, я ему сказала: «сорян, не приходи на мой день рождения. публикация с обвинениями была буквально на днях, и мне не хочется превращать праздник во всеобщий срач, а еще есть персоны, которым будет некомфортно твое присутствие»., но еще я ему сказала, что могу его
как-то поддержать или дать совет, если нужно. он согласился, и я посоветовала ему, как лучше реагировать, чего не нужно писать в чатах. потом, уже на дне рождения (куда я попросила его не приходить), эта тема тоже поднялась, и одна персона, вроде с удивлением, но и с ноткой осуждения тоже, сказала: «ты реально выступила его адвокатом?.. подсказала мудаку, как выкрутиться из этой ситуации?»., а я написала ему не из позиции как выкрутиться, я подсказала ему, как не натворить еще большей хуйни. я это объяснила, но, кажется, мое объяснение не устроило ту персону.

помогать авторк: ам насилия осознавать свои поступки, переставать совершать насилие — это в первую очередь не для них самих, а для того, чтобы они кому-то ещё не навредили. мое желание и готовность сочувствовать и тем, и другим — это про движение к уменьшению вреда… если каждый конкретный человек будет творить поменьше хуйни, то всем будет получше. в частности, если я творю поменьше зла, значит, в ответ люди не творят зло, плюс они могут видеть, что можно не творить зло, что можно по-другому.мне нравится, что я могу ко всем сторонам проявить участие, но также я вижу уязвимость этой позиции, и мне сложно ее отстаивать. я немного завидую тем, кто однозначно занимает сторону пострадавших — этой твердости установок, суждений, высказываний… с другой стороны, я в этом вижу и то, что мне совсем не подходит. когда ты радикально держишься одной идеи и не готов внутри себя ее оспаривать, критически на нее смотреть — это опасная невозможность услышать других, отсутствие внимания к чужому опыту. так до фашизма недалеко.

я готова сомневаться и в себе, и не в себе — тут не за что осуждать. наверное, я могу воспринимать свои ценности как позицию силы. возможность рефлексировать и смотреть с разных сторон — это не слабость.

история томы

вещи

отношения, которые я описываю, были у меня первыми. я из очень травмированной семьи и, как и другие люди с трудным детством, была уверена, что у меня никогда не будет так, как было у моих родителей., а потом, через два года отношений, я поймала себя на мысли, что я делаю то же самое, что моя мама делала по отношению ко мне, — уже постфактум, когда наломала дров.

был момент в начале эмиграции, когда у нас с партнером была очередная ссора и мне в моменте показалось, что человек меня жестко предал, и, в ответ на это, я в первый раз специально испортила его вещь… порвала его подарочный сертификат. он был из магазина в другом городе, и вообще давно просрочен, я как-то рационально подошла к этому и выбрала вещь, при помощи которой я причиню ему боль, но при этом никакого финансового ущерба не будет. и во все следующие разы, когда я портила вещи, я это с таким же расчетом делала. 

в течение года, я регулярно портила его вещи во время ссор, жгла что-то. я как бы вообще к вещам не привязана сильно, и думала, что это просто бумажка или ленточка, а партнер к этому болезненно относился. 

это закончилось относительно недавно… последние месяцы перед тем, как мы закончили отношения, я изо всех сил держала себя в руках, повторяла, как мантру: «я не порчу вещи, я не порчу вещи, нельзя трогать чужие вещи».

ночевки

много чего было еще с моей стороны: манипуляции, угрозы, унижение… еще я его выгоняла его из дома. правда это быстро превратилось в то, что он просто начал уходить сам. мы жили в квартире с другими людьми, и во время наших ссор он часто спал в общей гостиной. то есть у него была своя комната, в которой мы с ним вместе жили, но мной он не спал, потому что я говорила: «все, уходи, я не хочу тебя видеть». ему приходилось уходить в общую комнату, где по утрам все ходили и шумели. 

потом, когда мы переехали в свою квартиру, я его уже на улицу выгоняла. хотя, если честно, я не помню этого вообще уже: я уверена, что это было, но мой мозг просто стер эту информацию из-за стыда. запомнила только как он сам уже уходил, а я его просила остаться. он говорил: «я ухожу, потому что я знаю, что ты меня все равно выгонишь, а если останусь на диване, то ты все равно не остановишься и будешь продолжать ссору». то есть из-за того, что я его выгоняла, он нашел место, где он спит в дни ссор и просто сразу шел к этим людям, когда мы ругались. потом это стало его паттерном — он сначала просто часто уходил, потом ушел на месяц… и вот в последний раз, совсем недавно, он ушел и не вернулся.

рефлексия

я очень удивилась, впервые услышав слово «абьюзерка» по отношению к себе. это звучало абсурдно — как я могу быть абьюзеркой? мы же в патриархальном обществе живем, и я в отношениях с мужчиной! в то время я много смотрела тикток и жестко сидела на радфеме, поэтому думала, что во всех конфликтах виноват мой партнер — это он меня типа доводит, а я просто маленькая сладкая девочка, которая сильно травмирована и не может по-другому. еще у меня была психотерапевтка в экзистенциальном подходе, и она всегда валидировала мои чувства. то есть я говорю «я сожгла вещи», «я наорала», а она такая: «злиться нормально, надо проживать свои эмоции, все твои реакции имеют право на существование». до встречи с ней я еще сдерживала себя в чем-то, а когда получила подтверждение, что все, что я делаю — нормально, меня вообще унесло. примерно через год терапии, со слов партнера (я ему пересказала одну из сессий), она мне сказала что-то вроде «тома, может, это все-таки абъюз?.. может, тебе все-таки нужно над своим поведением поработать?..» и я тогда сразу ушла от той терапевтки. это его версия, потому что я так помню, как будто я ушла просто потому, что перестало помогать. но, возможно, его версия имеет место быть. я стала разбираться, искать информацию, даже проводила свое личное исследование на тему насилия в отношениях, опросила на эту тему подруг, знакомых, — оказалось, что очень многие живут с таким скелетом в шкафу… сначала какие-то такие действия совершали, а потом думали: «я хороший человек или нет?».

у меня есть списки тех вещей, которые я жгла. чувствовала вину и составляла списки. я так пытаюсь загладить свою вину. я помню про каждую вещь, которую испортила и мне очень жаль… хочу хотя бы так отдать этому память. 

мой бывший партнер тоже совершал насилие в отношении меня, мы даже подкаст про это записывали. сидели и целый час перечисляли, кто что сделал., но это не важно: то, что сделал бывший партнер — на его совести. меня волнует то, что сделала я. важно никогда больше такого не повторять.

про любовь

я все еще переживаю разрыв, это очень тяжело. с момента расставания меня преследуют суицидальные мысли, начались панические атаки. все, что я должна сделать сегодня — остаться жить. не важно зачем, я мозгом просто помню, что не хочу умирать. я вообще-то люблю жить. ну, мне когда-то нравилось… есть много живописи, которую я хочу посмотреть, много книг, которые хочу прочитать, хочу очень в европу, хочу учиться в магистратуре, ребенка хочу родить, хочу свой сад.

прочитала недавно книгу белл хукс «about love», она там описывает семь составляющих любви: уважение, прощение, доверие и так далее. идея в том, что если одной из составляющих нет, то это уже не любовь. то есть если ты не уважаешь человека, если в отношениях есть насилие, то любви быть не может. у меня не было ни доверия, ни уважения, ни прощения к человеку.любовь — это не чувство, любовь — это действие: не могут родители сказать, что любят своего ребенка, если избили его. и я не могла сначала сжечь вещи партнера, а потом говорить, что я его все равно люблю. получается, не любила, потому, что не все эти условия выполняла, не все компоненты были на месте. самое честное условие — прийти с открытым сердцем: если нет готовности прощать, то ничего починить не получится.

дальше буду жить только так.

история альберта (точнее, ее отсутствие)

прим.: после нескольких бесед альберт решил, что не готов к публикации своей истории, тогда я предложила ему рассказать о надеждах, которые были у него до наших встреч и о том, что важного произошло для него на этих встречах, а еще попросила передать небольшое послание тем, кто будет этот текст. ниже привожу его ответ:

хотелось, наверное, переместить запертый внутри моей головы опыт куда-нибудь еще и посмотреть, что будет. на это была какая-то надежда.

мне приходит на ум разгон про работу с травмой в целом. есть же идея о том, что травма — это история, которая застыла где-то вне времени и вне пространства, и при этом она всегда, везде, здесь — есть ощущение ее законсервированности. опыт, который ты оцениваешь как нехороший, неположительный, неправильный, при этом законсервированный в твоей голове — звучит как-то отстойно. расконсервация этого опыта, соответственно, звучит как что-то скорее положительное. 

​​​​​​​а насчет послания тем, кто будет читать этот текст, я думаю, что оно звучало бы так: сначала мне хотелось, если говорить шутливо, наврать что-нибудь анархистское, гуманистичное, человеколюбивое про мир, про жизнь, про безопасность, про отношения друг к другу, чтобы задобрить читательни: ц. но, возможно, честнее было бы сказать напрямую, чего бы я желал., а желал бы я следующего: мне бы хотелось, несмотря на то, что в этом тексте нет моих слов, и моя история тут не фигурирует, все же надеяться, что люди, которые это прочтут, не испытают (или испытают не только) отвращение, злость, раздражение, отторжение. что, прочитав этот текст, они смогут увидеть тут истории людей, которые тоже люди, которые в чем-то на них самих похожи, и, может быть, похожи даже больше, чем могло показаться изначально. 

мне бы этого хотелось потому, что я чувствую в этом необходимость. это бы дало мне больше пространства для ощущения безопасности. для ощущения того, что после моих опытов совершения насилия, я не менее достоин всего того, чего достойны другие люди. и, может, это бы открыло мне возможность что-то еще с этим опытом сделать,  что-то из него извлечь — полезное для себя или для других. например, предотвратить совершение таких поступков, как мой. потому что ключевое в этом вопросе — разговаривать о разных опытах с другими людьми.

послесловие

кажется, мой авторский голос в этом исследовании оказался почти не нужен, ведь мои собеседни: цы сами рассказали в своих историях столько важного для меня.

я много раз перечитывали свои конспекты и переслушивали аудиозаписи наших бесед — пока шли куда-то по делам, мыли посуду, отдыхали в постели и, конечно, пока сосредоточенно работали с этими материалами для подготовки к сегодняшнему выступлению. голоса моих собеседни: ц сопровождали меня в моей повседневной жизни и наполняли ее своим присутствием — мне нравилось просто слышать их, а еще заново открывать для себя некоторые фрагменты бесед, вслушиваться в них и погружаться снова в атмосферу наших встреч.

в этих разговорах для меня родилось много красоты и нежности. я в целом очень люблю людей, и ценю возможность вести с ними глубокие беседы, вместе с ними осмыслять непростой опыт, быть с ними в том, что сейчас беспокоит. я чувствую благодарность за искренность и доверие, с которыми мои собеседни: цы делились со мной своими мыслями и чувствами, позволяли мне узнать что-то важное о них.

это исследование — про вред и насилие.
но также — оно про любовь к человеку.






^{текст шиш (inst @asho.youtz)
иллюстрации гала (inst @u.galek)
редактура аглая (inst @otvleki_sanitarov)}