Create post
Books

Комментируя Зощенко. Визуальный документ и природа личности

Ceott Label 

Короткий рассказ Михаила Зощенко о том, как гражданин пытался выдать в бюро пропусков чужую фотографию за свою, потому что его собственную фотографию засветили в мастерской и отказались переснимать. Казалось бы, та же проза жизни, сложной эпохи. Тот же гротеск коммуналок. Но в это же время «Фотокарточка» есть сюжет визуального документа. Как соединяются в рассказе социальный мотив (личность и бюрократия) и феноменологический (документ как легитимация существующего) — рассмотрим ниже.

Действующие лица:

1) Рассказчик — субъект, от лица которого ведется повествование, пытающийся получить фото на пропуск

2) Работники фотоателье — дающие рассказчику бракованное фото, но также отказывающиеся переснимать его.

3) Милиционер — именно он посылает рассказчика за новой фотографии по причине того, что на фото, мол, другой человек. Именно это вынудит рассказчика прийти в бюро пропусков с чужой фотографией.

4) Продавец фотографий — человек на рынке, продающий рассказчику фотографию мужеподобной женщины, якобы похожей на рассказчика щеками.

Рассказчик (имя которого Зощенко не раскрывает, сводя субъекта к местоимению «я»), посчитав себя «скорее отдельным лицом, чем группой или мероприятием, побеспокоился заранее и заснялся за два месяца до срока». Милиционер же — привет Пригову — «говорит: — По-моему, на карточке это не вы <…> Какой-то больной сыпным тифом. Даже щек нет». Сравним снимки:

1. На фотографии рассказчика мы видим — «престарелый субъект совершенно неинтересной наружности. <…> полосы и морщины проходят сквозь все лицо». Работники фотоателье на претензии рассказчика к качеству продукции отвечают: «Продукция самая нормальная. Но, конечно, надо учесть, что для вас мы не засветили полную иллюминацию. Снимали при одной лампочке. И через это тени упали на ваше лицо, затемнили его. Однако не настолько его затемнили, чтоб ничего не видеть. Эвон как уши у вас прилично вышли». Иначе говоря, на фотографии темный, высохший, морщинистый человек с выраженными ушами.

2. На фотографии женщины рассказчик сначала видит — «щеки есть, и нельзя сказать, чтоб сходство начисто отсутствовало», но потом, вновь столкнувшись с милиционером, он понимает, что на снимке — «женщина. Маркизетовая кофточка под пиджаком. На груди брошка с пейзажем. А прическа мужская. И щеки мои»

Субъект не сразу понимает, как сомнительно считать себя отдельным лицом там, где внешность допускает (если не навязывает) милиционер. Сюжет бюрократической антиутопии рассказа «Фотокарточка» находит созвучия как с Кафкой так и с «Дьяволиадой» Булгакова. Но социальность как центральный вопрос рассказа кажется недостаточной — для такой фигуры как Зощенко чисто идеологическое прочтение кажется мелковатым. Да и было ли ему дело до идеологической ролевой в 1943-м, во время написания рассказа?

Необычно раскрытие пола в тексте — пол становится аргументом милиционера, когда тот уличает героя в попытке выдать себя за другого человека, этот аргумент является принципиальным для их диалога, но несущественным для главной проблемы — различия субъекта в бюро и на фотокарточке. Рассмотрим как связаны субъект и пол (пол как техническая характеристика, а не идеологическое понятие гендерной теории). Если редуцировать измерение Пригова-Кафки-Булгакова, станет видно, зачем «Фотокарточка» касается половой персонификации. Попытка персонифицироваться не удается ввиду бытия женщиной того, с чем пытается сопоставиться мужчина-персона. Независимой от Зощенко реинкарнацией этого сюжета можно считать «Осиную фабрику» Бэнкса, книгу, длящую полагание рассказчиком собственной гендерной идентичности, чтобы в конце концов обнаружить его заблуждения на этот счет, и посредством этого перевернуть вверх ногами все, что составляло материю этого полагания.

Зощенко также видит пол средством полагания, но у него пол вписан в другой сюжет. Безымянный рассказчик выключает восприятие пола, редуцирует субъектность к внешности. Это и создает прецедент. Полагаемая внешность не может быть выражена похожей внешностью — возможно, это было бы возможным, не будь незнакомое лицо на фотографии женским — но рассказчик считает, что схожая внешность референциально сольется с внешностью действительной. Рассказчик забывает, что субъектность есть внутренность, сущность, а это материя другого порядка нежели внешность. Внешность задается не волей, а инстанцией, которой становится милиционер: «Сержант наклеил фотокарточку и горячо поздравил меня с получением пропуска <…> — И хотя на карточке вы немного более облезлый, чем на самом деле, но, говорит, я так думаю, что через год вы сравняетесь. Я говорю: — Я раньше сравняюсь, поскольку мне нужно еще сниматься для проездного документа, для членского билета и для посылки фотокарточек моим родственникам».

Здесь легко посчитать, что мы вернулись к социально-идеологической трактовке (социум адаптирует личность к бракованной фотографии. Присуждает внешность. Социум — внешний источник внешности персоны), но — если мы вернулись, то лишь для того, чтобы удостовериться, что субъект прибегает к социальности как к дурману, которым может подавить чувство субъективности. Поменять бремя субъектности на внешность, легитимность чтобы став внешностью находиться в том же порядке, что репутация, личность. Внешность есть предмет репрезентации и ее пространство.

Данное погружение в непосредственную субъектность выглядит как последовательнейшая критика идеологического чтения. Возможность сказать «Я личность» / невозможность сказать «Я сущность» — то, что показывает Зощенко в этом небольшом повествовании. «Фотокарточка» это не просто сатира между Булгаковым и столичным концептуализмом 80-х, но также — а возможно и первым делом — краткий очерк положения субъекта, не способного видеть себя, равно как не способного прекратить высказываться от первого лица.

Subscribe to our channel in Telegram to read the best materials of the platform and be aware of everything that happens on syg.ma

Author