Donate

Моё, наше и масштаб

Почему спор о частном и общественном устарел и что приходит ему на смену. Эссе о собственности, власти и труде: от булочной до государства

Спросите прохожего, что такое частное и что такое общественное, и вы услышите уверенный ответ. Частное — это моё, общественное — это государственное. Беда в том, что эти два слова давно не описывают мир, в котором мы живём. Попробуем понять, откуда взялась путаница, и предложить другой инструмент — масштаб. Он не решает споров за нас, но позволяет перестать видеть в мире только господ и рабов.

1. Как мы привыкли думать

Для большинства людей картина проста. Частное — то, что принадлежит конкретному человеку или семье: квартира, ларёк, мастерская, пироги, которые печёт соседка и продаёт на рынке. Общественное — то, что принадлежит «всем» и управляется государством: дороги, школы, поликлиники, армия, налоги. Граница кажется очевидной: за частным стоит живой человек со своим интересом, за общественным — учреждение с чужими бумагами.

К этой простой схеме мгновенно добавляется идеологическая окраска. В правой версии частное означает свободу, инициативу и эффективность: человек сам рискует и сам зарабатывает, а потому старается. Общественное тогда — очереди, чиновники и чужие деньги, которые никто не бережёт. В левой версии всё наоборот: частное — это жадность и эксплуатация, когда хозяин присваивает чужой труд, а общественное — забота, справедливость и общее благо.

Обратите внимание: обе версии устроены одинаково. В них есть господин и раб, а спор идёт лишь о том, кто из них государство, а кто бизнес. Восприятие получается плоским: видно либо угнетателя, либо жертву. Но если снять идеологию, остаётся простой факт. И в частном, и в общественном работают люди. Пекарь — человек, чиновник — человек, инженер большой корпорации — тоже. Различие не в том, что одни добры, а другие злы. Оно в том, насколько велика система, внутри которой человек действует, и сколько людей затрагивают его решения. Это и есть масштаб.

2. Ремесленник, станок и фабрика

Чтобы понять, откуда взялась путаница, вернёмся в эпоху, когда производство перестроилось. Ремесленник XVIII века делал вещь от начала до конца: покупал материал, знал каждую операцию, продавал изделие и видел покупателя. Его мастерская была частной в буквальном смысле — понятной, небольшой, подконтрольной одному человеку.

Затем пришли фабрики. Адам Смит (1776) описал булавочную мануфактуру, где работа разбита на множество простых операций: десяток работников выпускал за день тысячи булавок, тогда как каждый по отдельности едва ли сделал бы и двадцать. Производительность выросла колоссально. Но цена оказалась неожиданной: работник перестал видеть целое. Он знал свою операцию, но не знал, кто купит товар, откуда придёт сырьё и почему вдруг упали цены и закрылся цех.

В 1811–1816 годах английские ткачи и вязальщики ломали станки. Обычно это объясняют страхом перед техникой. Историки, начиная с Эрика Хобсбаума (1952), показывают более тонкую картину: ломка станков была способом давления на хозяев в споре о заработке и условиях труда, своего рода переговорами через бунт. Государство ответило жёстко: закон 1812 года сделал разрушение чулочных вязальных станков преступлением, наказуемым смертью. Ремесленникам оставалось идти на фабрики.

На фабрике они оказались в положении, которого не понимали ни они сами, ни общество. Чем была фабрика — частной лавочкой, выросшей в размерах, или чем-то новым? Закон отвечал: частной собственностью хозяина. Реальность отвечала иначе: от этой «частной» фабрики зависел весь город. Бывали и компанейские города вроде Пульмана в США, где предприятие владело домами, магазинами и церковью, а забастовка 1894 года, перекинувшаяся на железные дороги многих штатов, показала, что спор хозяина с рабочими — дело всей страны. В 1898 году суд штата Иллинойс заставил компанию продать город, указав, что владение им выходит за рамки её корпоративного устава. Маркс (1867) назвал это товарным фетишизмом: люди видят вещи и цены, но не видят общественных отношений, которые за ними стоят. Рабочий видел хозяина, но не рынок; хозяин видел рынок, но не людей. Язык частной собственности, придуманный для лавки, оказалось очень удобно применять к империи.

Настроения людей тем временем менялись стихийно и массово. Карл Поланьи (1944) назвал это двойным движением: рынок расширяется, а общество, не дожидаясь теорий, начинает защищаться — профсоюзами, фабричными законами, ограничением рабочего дня, всеобщим образованием. Эдвард Томпсон (1963) показал, что рабочий класс Англии складывался не по учебнику, а из общего опыта: люди обнаруживали, что их беды одинаковы, и начинали действовать вместе.

К середине XIX века закон дал бизнесу ещё один инструмент: акционерную компанию с ограниченной ответственностью (в Англии: закон 1844 года ввёл регистрацию компаний, закон 1855 года — ограниченную ответственность, закон 1856 года свёл эти правила воедино). Теперь владельцем мог быть не человек, а безличная конструкция, риск которой ограничен вложенными деньгами. Адольф Берль и Гардинер Минс (1932) увидели следствие: в крупных корпорациях собственность и управление разошлись. Тысячи акционеров владеют, горстка менеджеров управляет. Маркс (1894) заметил в этом парадокс: капитал становится общественным по способу действия, оставаясь частным по способу присвоения.

Так фабрикант стал больше, чем просто частник. А слова остались прежними.

3. Масштаб как линза

Что, если заменить вопрос «частное или общественное?» вопросом «какого это масштаба?» Тогда можно спрашивать об одном и том же на каждой ступени: кто решает? кого это затрагивает? можно ли уйти? кто отвечает за ошибку?

Первое открытие этой оптики: планирование есть везде. Рональд Коуз (1937) объяснил, что фирма — это остров сознательного планирования посреди рыночного океана: внутри компании никто не торгуется за каждую операцию, там приказывают и координируют. Исследователи Филлипс и Розворски (2019) показывают, что крупнейшие розничные и интернет-компании управляют цепочками поставок как огромными плановыми системами. Значит, спор идёт не о том, «план или рынок», а о том, чей это план, чьи цели в него заложены и перед кем отвечают его авторы.

Второе открытие: при росте масштаба меняется не только размер, но и природа отношений. Назовём три главных изменения.

Знание. Фридрих Хайек (1945) настаивал, что знание, нужное для решений, рассеяно между миллионами людей и плохо поддаётся сбору в одном центре. Джеймс Скотт (1998) добавил: крупные системы вынуждены упрощать реальность до удобных для учёта категорий, и вред возникает именно на этом упрощении.

Выход и голос. По Альберту Хиршману (1970), недовольный человек может уйти (выход) или возвысить голос (протест). От мелкого поставщика уйти легко. От государства практически невозможно, поэтому подотчётность приходится строить через голос: выборы, суд, свободную прессу. Макс Вебер (1919) добавил, что у государства есть то, чего нет у корпорации, — монополия на законное насилие. Корпорация принуждает зависимостью, государство — правом.

Участие и ответственность. Мансур Олсон (1965) объяснил, как падает участие: в большой группе вклад одного человека почти не влияет на результат, и рациональнее не участвовать. Деннис Томпсон (1980), анализируя работу государственных чиновников, описал «проблему многих рук»: когда множество людей по-разному участвуют в решении, трудно приписать моральную ответственность кому-либо одному, и она растворяется. Чем больше система, тем острее необходимость заранее продумать, как вернуть людям участие, а ошибке — адрес.

Ещё один ключ даёт Ханна Арендт (1958). Она различает три вида человеческой деятельности. Труд поддерживает жизнь и повторяется каждый день: готовка, уборка, уход. Работа создаёт долговечные вещи и институты, из которых складывается общий мир: дом, мост, закон. Поступок — действие среди равных, через слово: он начинает новое, и его итог заранее неизвестен. Приватное для Арендт — сфера нужды и быта, публичное — место, где люди появляются перед другими как равные и действуют сообща. Её главное наблюдение: в Новое время хозяйство, прежде домашнее, стало делом всего общества, «социальным». Государство начало управлять тем, что раньше решала семья: пропитанием, занятостью, благосостоянием. Граница между домом и площадью размылась. Масштаб помогает увидеть, где именно: там, где труд и работа укрупнились, поступку, то есть участию людей в решениях, остаётся всё меньше места.

4. Кто есть кто сегодня

Корпорация — создание государства

Исследователи права Хансман и Краакман (2000) показали, что главная функция организационного права — защита имущества организации от кредиторов её владельцев, которую трудно устроить одним договором; ограниченная ответственность, по их оценке, вторична. Без публичной власти, которая закрепляет такое обособление, крупные организации современного типа построить трудно. Дэвид Чиэпли (2013) идёт дальше: по своим полномочиям корпорации подобны правительствам, государство даёт им и внешнюю «личность», и внутреннюю власть над людьми, поэтому они не просто частные, но и не просто публичные. Линн Стаут (2012) напоминает, что акционер владеет не компанией, а акциями, то есть правом на часть дохода и ограниченным голосом. Противоположную позицию занимают Йенсен и Меклинг (1976): для них корпорация — всего лишь узел договоров между частными лицами, а государство лишь следит за их исполнением. Спор между этими взглядами не закрыт.

Как они обмениваются элементами управления

Государство перенимает у бизнеса его инструменты: показатели эффективности, аутсорсинг, государственно-частные партнёрства, цифровые платформы. Бизнес перенимает у государства элементы власти и поддержки: субсидии, гарантии, регулирование, инфраструктуру. Мариана Маццукато (2013) приводит довод, что многие технологии, на которых стоят крупнейшие компании, от интернета до GPS, выросли из публично финансируемых программ. Платформы тем временем устанавливают правила торговли и публичной речи для миллиардов людей. Это функции, которые раньше считались государственными.

Политика становится аполитичной, а бизнес — политичным

Колин Крауч (2004) назвал состояние многих демократий «постдемократией»: выборы идут, но решения смещаются к узкому кругу бизнес-элит и экспертов. Питер Мэйр (2013) описал, как партии отдалились от общества и превратились в часть государственного аппарата. Вопросы, которые раньше были предметом спора (денежная политика, регулирование), передаются «независимым» институтам и подаются как технические. Политическое звучит как техническое. В то же время бизнес становится политическим игроком: лоббирует законы, финансирует кампании (в США Верховный суд в деле Citizens United v. FEC в 2010 году постановил, что государство не вправе ограничивать независимые политические расходы корпораций и профсоюзов), создаёт собственные нормы. Коммерческое действует как политическое.

Итог: границы размыты с обеих сторон. Слова «частное» и «общественное» остались от мира, где первое было мастерской, а второе — ратушей. В мире корпораций с оборотом в десятки миллиардов и государств, нанимающих частных подрядчиков, они описывают скорее ярлыки, чем устройство власти.

5. Базовое — планом, остальное — свободно

Теперь о том, что из этого следует на практике. Джон Мейнард Кейнс (1930) предсказывал, что через сто лет экономическая проблема, то есть борьба за выживание, перестанет быть главной заботой человечества, и вопрос будет в том, как распорядиться свободным временем. Рост благосостояния действительно шёл, а вот вывод о свободном времени пока не подтвердился.

Сторонники плановой организации базовых благ рассуждают так. Еда, жильё, тепло, вода, здоровье, образование, связь, транспорт — потребности предсказуемые и массовые. Крупные системы здесь могут быть эффективнее мелких: стандартизация, экономия на масштабе, надёжность. Современная промышленность уже показала, что умеет производить многое в изобилии, а там, где не справляется, дело, по их мнению, скорее в организации и распределении, чем в нехватке ресурсов. Если сделать этот слой по-настоящему общественным, то есть подотчётным всем затронутым, а не узкому кругу владельцев, то базовые потребности можно закрывать надёжнее и справедливее по всему миру.

При этом частное никуда не исчезнет. Уильям Баумоль и Уильям Боуэн (1966) на примере исполнительских искусств показали, что труд, производительность которого трудно повысить (квартету и сегодня нужны те же музыканты, что и столетие назад), по мере роста производительности в остальной экономике становится относительно дороже; позже Баумоль (1967) распространил этот вывод на другие услуги с большой долей живого труда. Отсюда следует, что личные и ручные услуги (музыка, уход, ремонт, обучение) не вытесняются, а остаются заметным и ценимым занятием. Люди будут печь пироги, ковать ножи, играть на улице, чинить крыши, рассказывать детям сказки, составлять компанию за деньги, придумывать новые услуги, о которых мы сегодня не догадываемся. Клерки, учителя, студенты и сегодня подрабатывают частными уроками, переводами и дизайном. Даже в советской плановой экономике, как показал Грегори Гроссман (1977), возникла обширная «вторая экономика»: частная, во многом нелегальная деятельность и обмен. Планирование базы и мелкий рынок разных занятий и впечатлений не противоречат друг другу. Это разные слои одной жизни.

Возражения, которые нужно услышать

Этот довод встречает серьёзную критику. Людвиг фон Мизес (1920) и Хайек (1945) утверждали, что без цен, рождающихся на свободном рынке, центральный план не знает, что и где нужно. Скотт (1998) показал, как упрощающие схемы ломают живую жизнь. Исторический опыт СССР знает дефициты и привилегии. Защитники плана отвечают, что современные вычисления и данные меняют условия спора, и ссылаются на опыт внутрифирменного планирования (Phillips, Rozworski, 2019; Cockshott, Cottrell, 1993). Вопрос остаётся открытым: надёжных свидетельств, что такая система стабильно работает в масштабе страны без принуждения, пока нет, а план легко превращается во власть узкой группы. Поэтому правильный вопрос звучит не «план или рынок», а «кто пишет план и кто вправе его оспорить».

6. Мондрагон: пример и его огрехи

Реальный пример того, как можно организовать крупное производство иначе, — корпорация Мондрагон в Стране Басков. В 1956 году священник Хосе Мария Арисменди-арриета вместе с группой своих учеников основал в городке Мондрагон небольшое кооперативное предприятие, первым продуктом которого стали обогреватели. Сегодня это федерация рабочих кооперативов в финансах, промышленности, торговле и образовании. По данным за 2025 год, выручка группы составила около 11,3 млрд евро (на 1% больше, чем годом ранее), а на конец года в ней работал 72 761 человек. Это число работников, а не членов-владельцев: доля членов в нём отдельно не указана.

Устроена она необычно. Работники-члены владеют кооперативом и голосуют по принципу «один человек — один голос». Разрыв в оплате между руководителем и работником с минимальной ставкой ограничен договорённостью: по данным Эрреры (2004), он составляет от 3:1 до 9:1 в разных кооперативах и в среднем около 5:1, причём его периодически решают голосованием сами члены; в ряде обычных компаний лучше всех оплачиваемые менеджеры получают в сотни раз больше самых низкооплачиваемых сотрудников. Успешные кооперативы отчисляли около 10% прибыли в общий фонд помощи ослабевшим. Это пример того, как масштаб и справедливость можно попытаться совместить.

Но у Мондрагона есть и огрехи, о которых честно говорят исследователи.

  • Падение участия по мере роста. По оценке Христиансена (2014), на уровне корпорации решения принимают косвенно избранные представители: между рядовым членом и руководящим советом несколько ступеней выборов, а общее собрание нередко утверждает предложения совета без возражений. Это работа студента-бакалавра, основанная на интервью и отчётах, поэтому её выводы стоит перепроверять, но проблема та самая, что описывали Олсон и Томпсон, только внутри кооператива.
  • Два сорта работников. По расчётам Христиансена (2014), доля членов среди работников группы упала примерно с 56% в 1997 году до 29% в 2007-м и затем выросла лишь до менее чем 40%; почти все работники за пределами Испании членами не были, а в кризис 2008 года увольнения затронули в основном работников без статуса члена. Наварро (2014) отмечает, что при крахе Fagor перевод на другую работу получили прежде всего члены-собственники. С 2022 года группу покинули два крупных кооператива, ULMA и Orona, которые перестали отчислять в фонд солидарности (по оценке, это сократило численность группы примерно на 13%).
  • Уязвимость перед рынком. Кооператив не избавляет от конкуренции. 16 октября 2013 года обанкротилась Fagor Electrodomésticos, первый и один из крупнейших кооперативов группы, выпускавший бытовую технику: под угрозой оказались около 5600 рабочих мест. Банкротство всей группы Fagor последовало 6 ноября 2013 года.
  • Узкий круг решающих. Коллектив работников — это ещё не общество. Решают члены кооператива, а последствия ложатся на клиентов, поставщиков, весь регион.

Отсюда главный вывод, который мы можем сделать. Коллективная собственность — не то же самое, что общественная. Вопрос о справедливости упирается в то, совпадает ли круг голосующих с кругом затронутых. Кооператив сдвигает границу: делает хозяином работника. Но не отменяет вопроса, как быть с теми, кто за этой границей.

Чем себя утешить

Эти огрехи — не приговор, а задача проектирования. Нобелевский лауреат Элинор Остром (1990), изучая, как сообщества управляют общими ресурсами, обнаружила, что в больших системах устойчиво работают вложенные уровни: мелкие единицы решают локальные вопросы, а более крупные координируют то, что выходит за пределы локального. Это почти прямой ответ на проблему масштаба. Практика участия тоже развивается: бюджеты участия вроде тех, что начались в Порту-Алегри в конце 1980-х (Baiocchi, 2005), гражданские ассамблеи, цифровые инструменты обсуждения. Впервые в истории у нас есть технические средства, чтобы учитывать знание и голос миллионов людей, а не десятков. Гарантий нет. Но эпоха, в которую можно придумать нечто более эффективное и, главное, более справедливое, чем ярлыки «частное» и «государственное», уже наступила.

7. Коротко о главном

  • Частное и общественное — не два лагеря, а точки на шкале масштаба. За любой из них стоят люди.
  • С ростом масштаба меняется не только размер, но и природа отношений: знание, возможность выхода, принуждение, участие и ответственность.
  • Крупная корпорация давно не просто частная: её создаёт закон, ею управляют внутри по плану, а её решения затрагивают тысячи людей. Государство при этом всё больше действует как бизнес.
  • Планирование базовых благ и мелкое частное предпринимательство могут существовать вместе: личные услуги и ремесло не исчезнут, и в этом слое всегда будет свобода.
  • Кооперативы вроде Мондрагона показывают и возможности, и пределы: коллективное не равно общественному, а рост ослабляет участие.
  • Главный критерий справедливости — совпадают ли те, кто решает, с теми, кого решение затрагивает, и есть ли у ошибки адрес.

P. S. Вопрос, который остаётся открытым

Может ли капитализм, который ведёт к монополизации крупными игроками, сам готовить почву для социалистического устройства? Возникает впечатление, что крупный монополист, а тем более монополист на власть, это тот же плановый игрок, которого сторонники рынка критикуют как «социализм» и с которым борются. Где тонкая грань между капиталистической монополией и социалистическим планом, и есть ли она вообще?

Мысль эта не нова. Ленин (1917) называл государственно-монополистический капитализм полной материальной подготовкой социализма, но с оговоркой: речь шла о «революционно-демократическом» государстве, при котором монополия служит всей нации. Гильфердинг (1910) видел в картелях и концентрации банков движение к «генеральному картелю», то есть к сознательно организуемому хозяйству (термин «организованный капитализм» он ввёл позже, в 1920-е годы). Шумпетер (1942) считал, что бюрократизация крупных корпораций и вытеснение предпринимателя ведут к централизованному плановому устройству; критики отмечают, что этот прогноз не сбылся: крупные фирмы нередко теряют позиции, а предприниматели не исчезли (Lemieux, 2022). Гэлбрейт (1967) показал, что крупные фирмы сами планируют спрос и цены. Хайек (1944) спорил с этим выводом: по его мнению, централизованное планирование концентрирует власть и угрожает свободе, а неизбежность планирования он считал мифом.

По форме (иерархия, планирование, подчинение) грань действительно почти стирается. Различия лежат в другом: кто задаёт цель (прибыль владельцев или общественные задачи), перед кем отчитываются (владельцы капитала или все затронутые), что происходит при ошибке (банкротство и приход конкурента или перераспределение за счёт налогоплательщиков) и можно ли уйти. Монополия под рыночным давлением может потерять позиции. Монополия, защищённая публичной властью, живёт долго, а это уже слияние бизнеса и государства, а не победа рынка. Возможно, настоящий водораздел проходит не между «капитализмом» и «социализмом», а между концентрированной и подотчётной властью. Сторонники рынка ответят, что собственность и цены дают плану сигнал, которого иначе нет. Их оппоненты скажут, что вывод из монополизации не отказ от плана, а его демократизация. Спор остаётся открытым.

Выводы: государство в гибридной форме

Из сказанного следует, что государственность не исчезает, а меняет форму. Джессоп (2002) описывает сдвиг от «правительства» к «управлению» (governance): государство делегирует и делит функции, но сохраняет роль организатора правил, по которым действуют остальные. Ядро, по Веберу (1919), монополия на легитимное насилие, остаётся за ним. Возможный компромисс к тому же уже существует в виде принципов субсидиарности (решения принимаются на самом низком уровне, где они выполнимы) и полицентричности Остром (2010): многие пересекающиеся центры решений вместо единой вершины. Для локальных задач подходят местный рынок и самоорганизация. Сложные глобальные проблемы (климат, пандемии, стандарты, цепочки поставок) требуют координации. Но концентрация здесь не обязательно означает один центр: Гудман (2024) в неопубликованной работе о глобальных общественных благах утверждает, что единые решения вроде мирового правительства или гегемона упираются в проблемы знания, стимулов, злоупотребления властью и высоких издержек, а полицентричные схемы могут оказаться лучше.

У глобального уровня есть два известных ограничения. Родрик (2011) формулирует трилемму: глубокую экономическую интеграцию, национальный суверенитет и демократию нельзя иметь одновременно, сохраняются только два элемента из трёх. Даль (1999) шёл дальше и утверждал, что международные организации демократическими быть не могут, хотя и способны приносить пользу. Значит, ключевой вопрос не «кто управляет», а «перед кем отвечает глобальный уровень».

ИИ частично снимает информационную проблему Хайека (1945): агрегация данных и прогноз становятся дешевле. Но он не снимает рассеянного неявного знания и не решает, кто задаёт целевую функцию, а Скотт (1998) предупреждает, что упрощающая «читаемость» усиливает контроль сверху. Поэтому решающим становится вопрос собственности на данные, модели и вычисления. Показателен препринт Гарридо-Мерчана (2026). Автор противопоставляет рыночную рамку, где данные, модели и вычисления считаются частными благами, и государственную, где регулятор навязывает правила сверху, и предлагает третий путь: управлять ИИ как общим ресурсом на принципах Остром, включая вложенное полицентричное масштабирование. В числе возможных форм он называет кооперативы, консорциумы федеративного обучения, публичные вычислительные мощности, совместные проекты вокруг открытых моделей и режимы суверенитета сообществ над данными, а среди ограничений — имитацию открытости, нехватку вычислительных ресурсов, безбилетничество и напряжение между масштабом и устойчивостью. Автор систематизирует уже опубликованные данные, а не проводит собственное исследование, и это препринт (сведений о рецензировании нет), поэтому его стоит читать как предложение теоретической рамки и исследовательской повестки, а не как доказанный результат.

Идея единого планетарного научно рационального управления сильна в одной части и слаба в другой. Наука может определить рамки: Рокстрём и соавторы (2009) показали, что у Земли есть измеримые планетарные границы. Но внутри них остаётся выбор того, что считать справедливым. Здесь действует гильотина Юма (1739–1740): из «есть» не следует «должно», и тот же принцип разделения фактов и ценностей отстаивал Вебер (1919) в «Науке как призвании». Кант (1795) считал реалистичным путём федерацию свободных государств, а единую мировую власть («универсальную монархию») — угрозой бездушного деспотизма, а Поппер (1945) советовал пошаговые реформы вместо утопической инженерии.

Рабочая формула такая: наука задаёт границы, люди через многоуровневое участие задают цели, исполнение полицентрично и подлежит оспариванию. Это именно компромисс, и все еще не единое мировое правительство. Историческая траектория к нему возможна, но не гарантирована, а споры о том, достаточно ли такой подотчётности, идут и между сторонниками плана, и между сторонниками рынка.

Источники

  1. Smith A. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations. 1776. Кн. 1, гл. 1.
  2. Hobsbawm E. J. The Machine Breakers // Past & Present. 1952. No. 1. P. 57–70. https://doi.org/10.1093/past/1.1.57
  3. Destruction of Stocking Frames, etc. Act 1812 (52 Geo. 3, c. 16) // Wikipedia. https://en.wikipedia.org/wiki/Destruction_of_Stocking_Frames,_etc._Act_1812
  4. Marx K. Das Kapital. Bd. 1 (1867), гл. 1 (о товарном фетишизме); Bd. 3 (1894), гл. 27 (об акционерных обществах).
  5. Pullman Strike // Encyclopedia.com (о компанейском городе Пульман и забастовке 1894 года). https://www.encyclopedia.com/history/dictionaries-thesauruses-pictures-and-press-releases/pullman-strike
  6. Polanyi K. The Great Transformation. 1944.
  7. Thompson E. P. The Making of the English Working Class. 1963.
  8. Limited Liability Act 1855 (18 & 19 Vict. c. 133) // Wikipedia; Joint Stock Companies Act 1856 (19 & 20 Vict. c. 47) // Wikipedia. https://en.wikipedia.org/wiki/Limited_Liability_Act_1855
  9. Berle A., Means G. The Modern Corporation and Private Property. 1932.
  10. Coase R. The Nature of the Firm // Economica. 1937. Vol. 4, No. 16. P. 386–405.
  11. Phillips L., Rozworski M. The People’s Republic of Walmart. Verso, 2019.
  12. Hayek F. A. The Use of Knowledge in Society // American Economic Review. 1945. Vol. 35, No. 4. P. 519–530.
  13. Scott J. C. Seeing Like a State. Yale University Press, 1998.
  14. Hirschman A. O. Exit, Voice, and Loyalty. Harvard University Press, 1970.
  15. Weber M. Politik als Beruf. 1919.
  16. Olson M. The Logic of Collective Action. Harvard University Press, 1965.
  17. Thompson D. F. Moral Responsibility of Public Officials: The Problem of Many Hands // American Political Science Review. 1980. Vol. 74, No. 4. P. 905–916.
  18. Arendt H. The Human Condition. University of Chicago Press, 1958.
  19. Hansmann H., Kraakman R. The Essential Role of Organizational Law // Yale Law Journal. 2000. Vol. 110, No. 3. P. 387–440.
  20. Ciepley D. Beyond Public and Private: Toward a Political Theory of the Corporation // American Political Science Review. 2013. Vol. 107, No. 1. P. 139–158. https://doi.org/10.1017/S0003055412000536
  21. Stout L. The Shareholder Value Myth. Berrett-Koehler, 2012.
  22. Jensen M., Meckling W. Theory of the Firm: Managerial Behavior, Agency Costs and Ownership Structure // Journal of Financial Economics. 1976. Vol. 3, No. 4. P. 305–360.
  23. Mazzucato M. The Entrepreneurial State. Anthem Press, 2013.
  24. Crouch C. Post-Democracy. Polity, 2004.
  25. Mair P. Ruling the Void: The Hollowing of Western Democracy. Verso, 2013.
  26. Citizens United v. Federal Election Commission, 558 U.S. 310 (2010). https://law.justia.com/cases/federal/us/558/310/
  27. Keynes J. M. Economic Possibilities for our Grandchildren. 1930 (в сб. Essays in Persuasion, 1931).
  28. Baumol W. J., Bowen W. G. Performing Arts: The Economic Dilemma. New York: Twentieth Century Fund, 1966.
  29. Baumol W. J. Macroeconomics of Unbalanced Growth: The Anatomy of Urban Crisis // American Economic Review. 1967. Vol. 57, No. 3. P. 415–426.
  30. Grossman G. The Second Economy of the USSR // Problems of Communism. 1977. Vol. 26, No. 5. P. 25–40.
  31. Mises L. von. Die Wirtschaftsrechnung im sozialistischen Gemeinwesen // Archiv für Sozialwissenschaften und Sozialpolitik. 1920.
  32. Cockshott W. P., Cottrell A. Towards a New Socialism. Spokesman, 1993.
  33. Mondragon Corporation // Wikipedia (основание, соотношение оплаты, фонд солидарности, банкротство Fagor, выход кооперативов). https://en.wikipedia.org/wiki/Mondragon_Corporation
  34. Mondragon Corporation sales increased to 11,322 million euros in 2025 // Orain (EITB), 22.07.2026. https://orain.eus/en/current-events/economics/2026/07/22/mondragon-corporation-sales-increased-to-11322-million-euros-in-2025/
  35. Herrera D. Mondragon: A For-Profit Organization That Embodies Catholic Social Thought // Review of Business. 2004. Vol. 25, No. 1. P. 56–68 (цитируется по Wikipedia).
  36. Navarro V. What About Cooperatives as a Solution? The Case of Mondragon // CounterPunch, 30.04.2014. http://www.counterpunch.org/2014/04/30/the-case-of-mondragon/
  37. Christiansen A. Evaluating Workplace Democracy in Mondragon. Honor’s Thesis (бакалаврская работа), Department of Political Science, University of Vermont, May 2014. https://scholarworks.uvm.edu/server/api/core/bitstreams/261d7ba9-3ab9-409a-a54d-d31c26fb4872/content
  38. Ostrom E. Governing the Commons. Cambridge University Press, 1990.
  39. Baiocchi G. Militants and Citizens: The Politics of Participatory Democracy in Porto Alegre. Stanford University Press, 2005.
  40. Lenin V. I. Грозящая катастрофа и как с ней бороться. 1917 (англ. перевод). https://www.marxists.org/archive/lenin/works/1917/ichtci/11.htm
  41. Hilferding R. Das Finanzkapital: Eine Studie über die jüngste Entwicklung des Kapitalismus. Wien: Wiener Volksbuchhandlung, 1910 (англ. перевод). https://www.marxists.org/archive/hilferding/1910/finkap/index.htm
  42. Schumpeter J. A. Capitalism, Socialism and Democracy. Harper & Brothers, 1942. https://en.wikipedia.org/wiki/Capitalism,_Socialism_and_Democracy
  43. Lemieux P. A Celebrated and Puzzling Book (критический разбор книги Шумпетера к 80-летию, 2022). https://law-journals-books.vlex.com/vid/celebrated-and-puzzling-book-941807260
  44. Galbraith J. K. The New Industrial State. Houghton Mifflin, 1967.
  45. Hayek F. A. The Road to Serfdom. 1944.
  46. Jessop B. The Future of the Capitalist State. Cambridge: Polity, 2002.
  47. Ostrom E. Beyond Markets and States: Polycentric Governance of Complex Economic Systems // American Economic Review. 2010. Vol. 100, No. 3. P. 641–672 (переработанная нобелевская лекция 2009 г.). https://doi.org/10.1257/aer.100.3.641
  48. Goodman N. The Polycentric Production of Global Public Goods (черновик доклада на Workshop on the Ostrom Workshop 7, Indiana University, 19–21 июня 2024; не опубликован). https://dlc.dlib.indiana.edu/dlc/items/de3b9022-986d-4dc0-a99d-8c7f6032c68e/full
  49. Rodrik D. The Globalization Paradox: Democracy and the Future of the World Economy. New York: W. W. Norton, 2011 (британское издание: Why Global Markets, States, and Democracy Can’t Coexist. Oxford University Press, 2011).
  50. Dahl R. A. Can International Organizations Be Democratic? A Skeptic’s View // Shapiro I., Hacker-Cordón C. (eds.). Democracy’s Edges. Cambridge University Press, 1999. P. 19–36.
  51. Garrido-Merchán E. C. Commons-Governed Artificial Intelligence: A Taxonomy of Collective Governance. arXiv: 2606.15466 [cs.CY], 13 июня 2026 (препринт; сведений о рецензировании нет). https://arxiv.org/html/2606.15466v1
  52. Rockström J. et al. A safe operating space for humanity // Nature. 2009. Vol. 461. P. 472–475. https://doi.org/10.1038/461472a
  53. Hume D. A Treatise of Human Nature. 1739–1740. Кн. 3, ч. 1, разд. 1.
  54. Weber M. Wissenschaft als Beruf (Наука как призвание). 1919.
  55. Kant I. Zum ewigen Frieden (К вечному миру). 1795 (англ. перевод М. Кэмпбелл Смит, 1903). https://www.gutenberg.org/ebooks/50922
  56. Popper K. The Open Society and Its Enemies. 1945.
Comment
Share

Building solidarity beyond borders. Everybody can contribute

Syg.ma is a community-run multilingual media platform and translocal archive.
Since 2014, researchers, artists, collectives, and cultural institutions have been publishing their work here

About