Моё, наше и масштаб
Почему спор о частном и общественном устарел и что приходит ему на смену. Эссе о собственности, власти и труде: от булочной до государства
Спросите прохожего, что такое частное и что такое общественное, и вы услышите уверенный ответ. Частное — это моё, общественное — это государственное. Беда в том, что эти два слова давно не описывают мир, в котором мы живём. Попробуем понять, откуда взялась путаница, и предложить другой инструмент — масштаб. Он не решает споров за нас, но позволяет перестать видеть в мире только господ и рабов.
1. Как мы привыкли думать
Для большинства людей картина проста. Частное — то, что принадлежит конкретному человеку или семье: квартира, ларёк, мастерская, пироги, которые печёт соседка и продаёт на рынке. Общественное — то, что принадлежит «всем» и управляется государством: дороги, школы, поликлиники, армия, налоги. Граница кажется очевидной: за частным стоит живой человек со своим интересом, за общественным — учреждение с чужими бумагами.
К этой простой схеме мгновенно добавляется идеологическая окраска. В правой версии частное означает свободу, инициативу и эффективность: человек сам рискует и сам зарабатывает, а потому старается. Общественное тогда — очереди, чиновники и чужие деньги, которые никто не бережёт. В левой версии всё наоборот: частное — это жадность и эксплуатация, когда хозяин присваивает чужой труд, а общественное — забота, справедливость и общее благо.
Обратите внимание: обе версии устроены одинаково. В них есть господин и раб, а спор идёт лишь о том, кто из них государство, а кто бизнес. Восприятие получается плоским: видно либо угнетателя, либо жертву. Но если снять идеологию, остаётся простой факт. И в частном, и в общественном работают люди. Пекарь — человек, чиновник — человек, инженер большой корпорации — тоже. Различие не в том, что одни добры, а другие злы. Оно в том, насколько велика система, внутри которой человек действует, и сколько людей затрагивают его решения. Это и есть масштаб.
2. Ремесленник, станок и фабрика
Чтобы понять, откуда взялась путаница, вернёмся в эпоху, когда производство перестроилось. Ремесленник XVIII века делал вещь от начала до конца: покупал материал, знал каждую операцию, продавал изделие и видел покупателя. Его мастерская была частной в буквальном смысле — понятной, небольшой, подконтрольной одному человеку.
Затем пришли фабрики. Адам Смит (1776) описал булавочную мануфактуру, где работа разбита на множество простых операций: десяток работников выпускал за день тысячи булавок, тогда как каждый по отдельности едва ли сделал бы и двадцать. Производительность выросла колоссально. Но цена оказалась неожиданной: работник перестал видеть целое. Он знал свою операцию, но не знал, кто купит товар, откуда придёт сырьё и почему вдруг упали цены и закрылся цех.
В 1811–1816 годах английские ткачи и вязальщики ломали станки. Обычно это объясняют страхом перед техникой. Историки, начиная с Эрика Хобсбаума (1952), показывают более тонкую картину: ломка станков была способом давления на хозяев в споре о заработке и условиях труда, своего рода переговорами через бунт. Государство ответило жёстко: закон 1812 года сделал разрушение чулочных вязальных станков преступлением, наказуемым смертью. Ремесленникам оставалось идти на фабрики.
На фабрике они оказались в положении, которого не понимали ни они сами, ни общество. Чем была фабрика — частной лавочкой, выросшей в размерах, или чем-то новым? Закон отвечал: частной собственностью хозяина. Реальность отвечала иначе: от этой «частной» фабрики зависел весь город. Бывали и компанейские города вроде Пульмана в США, где предприятие владело домами, магазинами и церковью, а забастовка 1894 года, перекинувшаяся на железные дороги многих штатов, показала, что спор хозяина с рабочими — дело всей страны. В 1898 году суд штата Иллинойс заставил компанию продать город, указав, что владение им выходит за рамки её корпоративного устава. Маркс (1867) назвал это товарным фетишизмом: люди видят вещи и цены, но не видят общественных отношений, которые за ними стоят. Рабочий видел хозяина, но не рынок; хозяин видел рынок, но не людей. Язык частной собственности, придуманный для лавки, оказалось очень удобно применять к империи.
Настроения людей тем временем менялись стихийно и массово. Карл Поланьи (1944) назвал это двойным движением: рынок расширяется, а общество, не дожидаясь теорий, начинает защищаться — профсоюзами, фабричными законами, ограничением рабочего дня, всеобщим образованием. Эдвард Томпсон (1963) показал, что рабочий класс Англии складывался не по учебнику, а из общего опыта: люди обнаруживали, что их беды одинаковы, и начинали действовать вместе.
К середине XIX века закон дал бизнесу ещё один инструмент: акционерную компанию с ограниченной ответственностью (в Англии: закон 1844 года ввёл регистрацию компаний, закон 1855 года — ограниченную ответственность, закон 1856 года свёл эти правила воедино). Теперь владельцем мог быть не человек, а безличная конструкция, риск которой ограничен вложенными деньгами. Адольф Берль и Гардинер Минс (1932) увидели следствие: в крупных корпорациях собственность и управление разошлись. Тысячи акционеров владеют, горстка менеджеров управляет. Маркс (1894) заметил в этом парадокс: капитал становится общественным по способу действия, оставаясь частным по способу присвоения.
Так фабрикант стал больше, чем просто частник. А слова остались прежними.
3. Масштаб как линза
Что, если заменить вопрос «частное или общественное?» вопросом «какого это масштаба?» Тогда можно спрашивать об одном и том же на каждой ступени: кто решает? кого это затрагивает? можно ли уйти? кто отвечает за ошибку?
Первое открытие этой оптики: планирование есть везде. Рональд Коуз (1937) объяснил, что фирма — это остров сознательного планирования посреди рыночного океана: внутри компании никто не торгуется за каждую операцию, там приказывают и координируют. Исследователи Филлипс и Розворски (2019) показывают, что крупнейшие розничные и интернет-компании управляют цепочками поставок как огромными плановыми системами. Значит, спор идёт не о том, «план или рынок», а о том, чей это план, чьи цели в него заложены и перед кем отвечают его авторы.
Второе открытие: при росте масштаба меняется не только размер, но и природа отношений. Назовём три главных изменения.
Знание. Фридрих Хайек (1945) настаивал, что знание, нужное для решений, рассеяно между миллионами людей и плохо поддаётся сбору в одном центре. Джеймс Скотт (1998) добавил: крупные системы вынуждены упрощать реальность до удобных для учёта категорий, и вред возникает именно на этом упрощении.
Выход и голос. По Альберту Хиршману (1970), недовольный человек может уйти (выход) или возвысить голос (протест). От мелкого поставщика уйти легко. От государства практически невозможно, поэтому подотчётность приходится строить через голос: выборы, суд, свободную прессу. Макс Вебер (1919) добавил, что у государства есть то, чего нет у корпорации, — монополия на законное насилие. Корпорация принуждает зависимостью, государство — правом.
Участие и ответственность. Мансур Олсон (1965) объяснил, как падает участие: в большой группе вклад одного человека почти не влияет на результат, и рациональнее не участвовать. Деннис Томпсон (1980), анализируя работу государственных чиновников, описал «проблему многих рук»: когда множество людей по-разному участвуют в решении, трудно приписать моральную ответственность кому-либо одному, и она растворяется. Чем больше система, тем острее необходимость заранее продумать, как вернуть людям участие, а ошибке — адрес.
Ещё один ключ даёт Ханна Арендт (1958). Она различает три вида человеческой деятельности. Труд поддерживает жизнь и повторяется каждый день: готовка, уборка, уход. Работа создаёт долговечные вещи и институты, из которых складывается общий мир: дом, мост, закон. Поступок — действие среди равных, через слово: он начинает новое, и его итог заранее неизвестен. Приватное для Арендт — сфера нужды и быта, публичное — место, где люди появляются перед другими как равные и действуют сообща. Её главное наблюдение: в Новое время хозяйство, прежде домашнее, стало делом всего общества, «социальным». Государство начало управлять тем, что раньше решала семья: пропитанием, занятостью, благосостоянием. Граница между домом и площадью размылась. Масштаб помогает увидеть, где именно: там, где труд и работа укрупнились, поступку, то есть участию людей в решениях, остаётся всё меньше места.
4. Кто есть кто сегодня
Корпорация — создание государства
Исследователи права Хансман и Краакман (2000) показали, что главная функция организационного права — защита имущества организации от кредиторов её владельцев, которую трудно устроить одним договором; ограниченная ответственность, по их оценке, вторична. Без публичной власти, которая закрепляет такое обособление, крупные организации современного типа построить трудно. Дэвид Чиэпли (2013) идёт дальше: по своим полномочиям корпорации подобны правительствам, государство даёт им и внешнюю «личность», и внутреннюю власть над людьми, поэтому они не просто частные, но и не просто публичные. Линн Стаут (2012) напоминает, что акционер владеет не компанией, а акциями, то есть правом на часть дохода и ограниченным голосом. Противоположную позицию занимают Йенсен и Меклинг (1976): для них корпорация — всего лишь узел договоров между частными лицами, а государство лишь следит за их исполнением. Спор между этими взглядами не закрыт.
Как они обмениваются элементами управления
Государство перенимает у бизнеса его инструменты: показатели эффективности, аутсорсинг, государственно-частные партнёрства, цифровые платформы. Бизнес перенимает у государства элементы власти и поддержки: субсидии, гарантии, регулирование, инфраструктуру. Мариана Маццукато (2013) приводит довод, что многие технологии, на которых стоят крупнейшие компании, от интернета до GPS, выросли из публично финансируемых программ. Платформы тем временем устанавливают правила торговли и публичной речи для миллиардов людей. Это функции, которые раньше считались государственными.
Политика становится аполитичной, а бизнес — политичным
Колин Крауч (2004) назвал состояние многих демократий «постдемократией»: выборы идут, но решения смещаются к узкому кругу бизнес-элит и экспертов. Питер Мэйр (2013) описал, как партии отдалились от общества и превратились в часть государственного аппарата. Вопросы, которые раньше были предметом спора (денежная политика, регулирование), передаются «независимым» институтам и подаются как технические. Политическое звучит как техническое. В то же время бизнес становится политическим игроком: лоббирует законы, финансирует кампании (в США Верховный суд в деле Citizens United v. FEC в 2010 году постановил, что государство не вправе ограничивать независимые политические расходы корпораций и профсоюзов), создаёт собственные нормы. Коммерческое действует как политическое.
Итог: границы размыты с обеих сторон. Слова «частное» и «общественное» остались от мира, где первое было мастерской, а второе — ратушей. В мире корпораций с оборотом в десятки миллиардов и государств, нанимающих частных подрядчиков, они описывают скорее ярлыки, чем устройство власти.
5. Базовое — планом, остальное — свободно
Теперь о том, что из этого следует на практике. Джон Мейнард Кейнс (1930) предсказывал, что через сто лет экономическая проблема, то есть борьба за выживание, перестанет быть главной заботой человечества, и вопрос будет в том, как распорядиться свободным временем. Рост благосостояния действительно шёл, а вот вывод о свободном времени пока не подтвердился.
Сторонники плановой организации базовых благ рассуждают так. Еда, жильё, тепло, вода, здоровье, образование, связь, транспорт — потребности предсказуемые и массовые. Крупные системы здесь могут быть эффективнее мелких: стандартизация, экономия на масштабе, надёжность. Современная промышленность уже показала, что умеет производить многое в изобилии, а там, где не справляется, дело, по их мнению, скорее в организации и распределении, чем в нехватке ресурсов. Если сделать этот слой по-настоящему общественным, то есть подотчётным всем затронутым, а не узкому кругу владельцев, то базовые потребности можно закрывать надёжнее и справедливее по всему миру.
При этом частное никуда не исчезнет. Уильям Баумоль и Уильям Боуэн (1966) на примере исполнительских искусств показали, что труд, производительность которого трудно повысить (квартету и сегодня нужны те же музыканты, что и столетие назад), по мере роста производительности в остальной экономике становится относительно дороже; позже Баумоль (1967) распространил этот вывод на другие услуги с большой долей живого труда. Отсюда следует, что личные и ручные услуги (музыка, уход, ремонт, обучение) не вытесняются, а остаются заметным и ценимым занятием. Люди будут печь пироги, ковать ножи, играть на улице, чинить крыши, рассказывать детям сказки, составлять компанию за деньги, придумывать новые услуги, о которых мы сегодня не догадываемся. Клерки, учителя, студенты и сегодня подрабатывают частными уроками, переводами и дизайном. Даже в советской плановой экономике, как показал Грегори Гроссман (1977), возникла обширная «вторая экономика»: частная, во многом нелегальная деятельность и обмен. Планирование базы и мелкий рынок разных занятий и впечатлений не противоречат друг другу. Это разные слои одной жизни.
Возражения, которые нужно услышать
Этот довод встречает серьёзную критику. Людвиг фон Мизес (1920) и Хайек (1945) утверждали, что без цен, рождающихся на свободном рынке, центральный план не знает, что и где нужно. Скотт (1998) показал, как упрощающие схемы ломают живую жизнь. Исторический опыт СССР знает дефициты и привилегии. Защитники плана отвечают, что современные вычисления и данные меняют условия спора, и ссылаются на опыт внутрифирменного планирования (Phillips, Rozworski, 2019; Cockshott, Cottrell, 1993). Вопрос остаётся открытым: надёжных свидетельств, что такая система стабильно работает в масштабе страны без принуждения, пока нет, а план легко превращается во власть узкой группы. Поэтому правильный вопрос звучит не «план или рынок», а «кто пишет план и кто вправе его оспорить».
6. Мондрагон: пример и его огрехи
Реальный пример того, как можно организовать крупное производство иначе, — корпорация Мондрагон в Стране Басков. В 1956 году священник Хосе Мария Арисменди-арриета вместе с группой своих учеников основал в городке Мондрагон небольшое кооперативное предприятие, первым продуктом которого стали обогреватели. Сегодня это федерация рабочих кооперативов в финансах, промышленности, торговле и образовании. По данным за 2025 год, выручка группы составила около 11,3 млрд евро (на 1% больше, чем годом ранее), а на конец года в ней работал 72 761 человек. Это число работников, а не членов-владельцев: доля членов в нём отдельно не указана.
Устроена она необычно. Работники-члены владеют кооперативом и голосуют по принципу «один человек — один голос». Разрыв в оплате между руководителем и работником с минимальной ставкой ограничен договорённостью: по данным Эрреры (2004), он составляет от 3:1 до 9:1 в разных кооперативах и в среднем около 5:1, причём его периодически решают голосованием сами члены; в ряде обычных компаний лучше всех оплачиваемые менеджеры получают в сотни раз больше самых низкооплачиваемых сотрудников. Успешные кооперативы отчисляли около 10% прибыли в общий фонд помощи ослабевшим. Это пример того, как масштаб и справедливость можно попытаться совместить.
Но у Мондрагона есть и огрехи, о которых честно говорят исследователи.
- Падение участия по мере роста. По оценке Христиансена (2014), на уровне корпорации решения принимают косвенно избранные представители: между рядовым членом и руководящим советом несколько ступеней выборов, а общее собрание нередко утверждает предложения совета без возражений. Это работа студента-бакалавра, основанная на интервью и отчётах, поэтому её выводы стоит перепроверять, но проблема та самая, что описывали Олсон и Томпсон, только внутри кооператива.
- Два сорта работников. По расчётам Христиансена (2014), доля членов среди работников группы упала примерно с 56% в 1997 году до 29% в 2007-м и затем выросла лишь до менее чем 40%; почти все работники за пределами Испании членами не были, а в кризис 2008 года увольнения затронули в основном работников без статуса члена. Наварро (2014) отмечает, что при крахе Fagor перевод на другую работу получили прежде всего члены-собственники. С 2022 года группу покинули два крупных кооператива, ULMA и Orona, которые перестали отчислять в фонд солидарности (по оценке, это сократило численность группы примерно на 13%).
- Уязвимость перед рынком. Кооператив не избавляет от конкуренции. 16 октября 2013 года обанкротилась Fagor Electrodomésticos, первый и один из крупнейших кооперативов группы, выпускавший бытовую технику: под угрозой оказались около 5600 рабочих мест. Банкротство всей группы Fagor последовало 6 ноября 2013 года.
- Узкий круг решающих. Коллектив работников — это ещё не общество. Решают члены кооператива, а последствия ложатся на клиентов, поставщиков, весь регион.
Отсюда главный вывод, который мы можем сделать. Коллективная собственность — не то же самое, что общественная. Вопрос о справедливости упирается в то, совпадает ли круг голосующих с кругом затронутых. Кооператив сдвигает границу: делает хозяином работника. Но не отменяет вопроса, как быть с теми, кто за этой границей.
Чем себя утешить
Эти огрехи — не приговор, а задача проектирования. Нобелевский лауреат Элинор Остром (1990), изучая, как сообщества управляют общими ресурсами, обнаружила, что в больших системах устойчиво работают вложенные уровни: мелкие единицы решают локальные вопросы, а более крупные координируют то, что выходит за пределы локального. Это почти прямой ответ на проблему масштаба. Практика участия тоже развивается: бюджеты участия вроде тех, что начались в Порту-Алегри в конце 1980-х (Baiocchi, 2005), гражданские ассамблеи, цифровые инструменты обсуждения. Впервые в истории у нас есть технические средства, чтобы учитывать знание и голос миллионов людей, а не десятков. Гарантий нет. Но эпоха, в которую можно придумать нечто более эффективное и, главное, более справедливое, чем ярлыки «частное» и «государственное», уже наступила.
7. Коротко о главном
- Частное и общественное — не два лагеря, а точки на шкале масштаба. За любой из них стоят люди.
- С ростом масштаба меняется не только размер, но и природа отношений: знание, возможность выхода, принуждение, участие и ответственность.
- Крупная корпорация давно не просто частная: её создаёт закон, ею управляют внутри по плану, а её решения затрагивают тысячи людей. Государство при этом всё больше действует как бизнес.
- Планирование базовых благ и мелкое частное предпринимательство могут существовать вместе: личные услуги и ремесло не исчезнут, и в этом слое всегда будет свобода.
- Кооперативы вроде Мондрагона показывают и возможности, и пределы: коллективное не равно общественному, а рост ослабляет участие.
- Главный критерий справедливости — совпадают ли те, кто решает, с теми, кого решение затрагивает, и есть ли у ошибки адрес.
P. S. Вопрос, который остаётся открытым
Может ли капитализм, который ведёт к монополизации крупными игроками, сам готовить почву для социалистического устройства? Возникает впечатление, что крупный монополист, а тем более монополист на власть, это тот же плановый игрок, которого сторонники рынка критикуют как «социализм» и с которым борются. Где тонкая грань между капиталистической монополией и социалистическим планом, и есть ли она вообще?
Мысль эта не нова. Ленин (1917) называл государственно-монополистический капитализм полной материальной подготовкой социализма, но с оговоркой: речь шла о «революционно-демократическом» государстве, при котором монополия служит всей нации. Гильфердинг (1910) видел в картелях и концентрации банков движение к «генеральному картелю», то есть к сознательно организуемому хозяйству (термин «организованный капитализм» он ввёл позже, в 1920-е годы). Шумпетер (1942) считал, что бюрократизация крупных корпораций и вытеснение предпринимателя ведут к централизованному плановому устройству; критики отмечают, что этот прогноз не сбылся: крупные фирмы нередко теряют позиции, а предприниматели не исчезли (Lemieux, 2022). Гэлбрейт (1967) показал, что крупные фирмы сами планируют спрос и цены. Хайек (1944) спорил с этим выводом: по его мнению, централизованное планирование концентрирует власть и угрожает свободе, а неизбежность планирования он считал мифом.
По форме (иерархия, планирование, подчинение) грань действительно почти стирается. Различия лежат в другом: кто задаёт цель (прибыль владельцев или общественные задачи), перед кем отчитываются (владельцы капитала или все затронутые), что происходит при ошибке (банкротство и приход конкурента или перераспределение за счёт налогоплательщиков) и можно ли уйти. Монополия под рыночным давлением может потерять позиции. Монополия, защищённая публичной властью, живёт долго, а это уже слияние бизнеса и государства, а не победа рынка. Возможно, настоящий водораздел проходит не между «капитализмом» и «социализмом», а между концентрированной и подотчётной властью. Сторонники рынка ответят, что собственность и цены дают плану сигнал, которого иначе нет. Их оппоненты скажут, что вывод из монополизации не отказ от плана, а его демократизация. Спор остаётся открытым.
Выводы: государство в гибридной форме
Из сказанного следует, что государственность не исчезает, а меняет форму. Джессоп (2002) описывает сдвиг от «правительства» к «управлению» (governance): государство делегирует и делит функции, но сохраняет роль организатора правил, по которым действуют остальные. Ядро, по Веберу (1919), монополия на легитимное насилие, остаётся за ним. Возможный компромисс к тому же уже существует в виде принципов субсидиарности (решения принимаются на самом низком уровне, где они выполнимы) и полицентричности Остром (2010): многие пересекающиеся центры решений вместо единой вершины. Для локальных задач подходят местный рынок и самоорганизация. Сложные глобальные проблемы (климат, пандемии, стандарты, цепочки поставок) требуют координации. Но концентрация здесь не обязательно означает один центр: Гудман (2024) в неопубликованной работе о глобальных общественных благах утверждает, что единые решения вроде мирового правительства или гегемона упираются в проблемы знания, стимулов, злоупотребления властью и высоких издержек, а полицентричные схемы могут оказаться лучше.
У глобального уровня есть два известных ограничения. Родрик (2011) формулирует трилемму: глубокую экономическую интеграцию, национальный суверенитет и демократию нельзя иметь одновременно, сохраняются только два элемента из трёх. Даль (1999) шёл дальше и утверждал, что международные организации демократическими быть не могут, хотя и способны приносить пользу. Значит, ключевой вопрос не «кто управляет», а «перед кем отвечает глобальный уровень».
ИИ частично снимает информационную проблему Хайека (1945): агрегация данных и прогноз становятся дешевле. Но он не снимает рассеянного неявного знания и не решает, кто задаёт целевую функцию, а Скотт (1998) предупреждает, что упрощающая «читаемость» усиливает контроль сверху. Поэтому решающим становится вопрос собственности на данные, модели и вычисления. Показателен препринт Гарридо-Мерчана (2026). Автор противопоставляет рыночную рамку, где данные, модели и вычисления считаются частными благами, и государственную, где регулятор навязывает правила сверху, и предлагает третий путь: управлять ИИ как общим ресурсом на принципах Остром, включая вложенное полицентричное масштабирование. В числе возможных форм он называет кооперативы, консорциумы федеративного обучения, публичные вычислительные мощности, совместные проекты вокруг открытых моделей и режимы суверенитета сообществ над данными, а среди ограничений — имитацию открытости, нехватку вычислительных ресурсов, безбилетничество и напряжение между масштабом и устойчивостью. Автор систематизирует уже опубликованные данные, а не проводит собственное исследование, и это препринт (сведений о рецензировании нет), поэтому его стоит читать как предложение теоретической рамки и исследовательской повестки, а не как доказанный результат.
Идея единого планетарного научно рационального управления сильна в одной части и слаба в другой. Наука может определить рамки: Рокстрём и соавторы (2009) показали, что у Земли есть измеримые планетарные границы. Но внутри них остаётся выбор того, что считать справедливым. Здесь действует гильотина Юма (1739–1740): из «есть» не следует «должно», и тот же принцип разделения фактов и ценностей отстаивал Вебер (1919) в «Науке как призвании». Кант (1795) считал реалистичным путём федерацию свободных государств, а единую мировую власть («универсальную монархию») — угрозой бездушного деспотизма, а Поппер (1945) советовал пошаговые реформы вместо утопической инженерии.
Рабочая формула такая: наука задаёт границы, люди через многоуровневое участие задают цели, исполнение полицентрично и подлежит оспариванию. Это именно компромисс, и все еще не единое мировое правительство. Историческая траектория к нему возможна, но не гарантирована, а споры о том, достаточно ли такой подотчётности, идут и между сторонниками плана, и между сторонниками рынка.
Источники
- Smith A. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations. 1776. Кн. 1, гл. 1.
- Hobsbawm E. J. The Machine Breakers // Past & Present. 1952. No. 1. P. 57–70. https://doi.org/10.1093/past/1.1.57
- Destruction of Stocking Frames, etc. Act 1812 (52 Geo. 3, c. 16) // Wikipedia. https://en.wikipedia.org/wiki/Destruction_of_Stocking_Frames,_etc._Act_1812
- Marx K. Das Kapital. Bd. 1 (1867), гл. 1 (о товарном фетишизме); Bd. 3 (1894), гл. 27 (об акционерных обществах).
- Pullman Strike // Encyclopedia.com (о компанейском городе Пульман и забастовке 1894 года). https://www.encyclopedia.com/history/dictionaries-thesauruses-pictures-and-press-releases/pullman-strike
- Polanyi K. The Great Transformation. 1944.
- Thompson E. P. The Making of the English Working Class. 1963.
- Limited Liability Act 1855 (18 & 19 Vict. c. 133) // Wikipedia; Joint Stock Companies Act 1856 (19 & 20 Vict. c. 47) // Wikipedia. https://en.wikipedia.org/wiki/Limited_Liability_Act_1855
- Berle A., Means G. The Modern Corporation and Private Property. 1932.
- Coase R. The Nature of the Firm // Economica. 1937. Vol. 4, No. 16. P. 386–405.
- Phillips L., Rozworski M. The People’s Republic of Walmart. Verso, 2019.
- Hayek F. A. The Use of Knowledge in Society // American Economic Review. 1945. Vol. 35, No. 4. P. 519–530.
- Scott J. C. Seeing Like a State. Yale University Press, 1998.
- Hirschman A. O. Exit, Voice, and Loyalty. Harvard University Press, 1970.
- Weber M. Politik als Beruf. 1919.
- Olson M. The Logic of Collective Action. Harvard University Press, 1965.
- Thompson D. F. Moral Responsibility of Public Officials: The Problem of Many Hands // American Political Science Review. 1980. Vol. 74, No. 4. P. 905–916.
- Arendt H. The Human Condition. University of Chicago Press, 1958.
- Hansmann H., Kraakman R. The Essential Role of Organizational Law // Yale Law Journal. 2000. Vol. 110, No. 3. P. 387–440.
- Ciepley D. Beyond Public and Private: Toward a Political Theory of the Corporation // American Political Science Review. 2013. Vol. 107, No. 1. P. 139–158. https://doi.org/10.1017/S0003055412000536
- Stout L. The Shareholder Value Myth. Berrett-Koehler, 2012.
- Jensen M., Meckling W. Theory of the Firm: Managerial Behavior, Agency Costs and Ownership Structure // Journal of Financial Economics. 1976. Vol. 3, No. 4. P. 305–360.
- Mazzucato M. The Entrepreneurial State. Anthem Press, 2013.
- Crouch C. Post-Democracy. Polity, 2004.
- Mair P. Ruling the Void: The Hollowing of Western Democracy. Verso, 2013.
- Citizens United v. Federal Election Commission, 558 U.S. 310 (2010). https://law.justia.com/cases/federal/us/558/310/
- Keynes J. M. Economic Possibilities for our Grandchildren. 1930 (в сб. Essays in Persuasion, 1931).
- Baumol W. J., Bowen W. G. Performing Arts: The Economic Dilemma. New York: Twentieth Century Fund, 1966.
- Baumol W. J. Macroeconomics of Unbalanced Growth: The Anatomy of Urban Crisis // American Economic Review. 1967. Vol. 57, No. 3. P. 415–426.
- Grossman G. The Second Economy of the USSR // Problems of Communism. 1977. Vol. 26, No. 5. P. 25–40.
- Mises L. von. Die Wirtschaftsrechnung im sozialistischen Gemeinwesen // Archiv für Sozialwissenschaften und Sozialpolitik. 1920.
- Cockshott W. P., Cottrell A. Towards a New Socialism. Spokesman, 1993.
- Mondragon Corporation // Wikipedia (основание, соотношение оплаты, фонд солидарности, банкротство Fagor, выход кооперативов). https://en.wikipedia.org/wiki/Mondragon_Corporation
- Mondragon Corporation sales increased to 11,322 million euros in 2025 // Orain (EITB), 22.07.2026. https://orain.eus/en/current-events/economics/2026/07/22/mondragon-corporation-sales-increased-to-11322-million-euros-in-2025/
- Herrera D. Mondragon: A For-Profit Organization That Embodies Catholic Social Thought // Review of Business. 2004. Vol. 25, No. 1. P. 56–68 (цитируется по Wikipedia).
- Navarro V. What About Cooperatives as a Solution? The Case of Mondragon // CounterPunch, 30.04.2014. http://www.counterpunch.org/2014/04/30/the-case-of-mondragon/
- Christiansen A. Evaluating Workplace Democracy in Mondragon. Honor’s Thesis (бакалаврская работа), Department of Political Science, University of Vermont, May 2014. https://scholarworks.uvm.edu/server/api/core/bitstreams/261d7ba9-3ab9-409a-a54d-d31c26fb4872/content
- Ostrom E. Governing the Commons. Cambridge University Press, 1990.
- Baiocchi G. Militants and Citizens: The Politics of Participatory Democracy in Porto Alegre. Stanford University Press, 2005.
- Lenin V. I. Грозящая катастрофа и как с ней бороться. 1917 (англ. перевод). https://www.marxists.org/archive/lenin/works/1917/ichtci/11.htm
- Hilferding R. Das Finanzkapital: Eine Studie über die jüngste Entwicklung des Kapitalismus. Wien: Wiener Volksbuchhandlung, 1910 (англ. перевод). https://www.marxists.org/archive/hilferding/1910/finkap/index.htm
- Schumpeter J. A. Capitalism, Socialism and Democracy. Harper & Brothers, 1942. https://en.wikipedia.org/wiki/Capitalism,_Socialism_and_Democracy
- Lemieux P. A Celebrated and Puzzling Book (критический разбор книги Шумпетера к 80-летию, 2022). https://law-journals-books.vlex.com/vid/celebrated-and-puzzling-book-941807260
- Galbraith J. K. The New Industrial State. Houghton Mifflin, 1967.
- Hayek F. A. The Road to Serfdom. 1944.
- Jessop B. The Future of the Capitalist State. Cambridge: Polity, 2002.
- Ostrom E. Beyond Markets and States: Polycentric Governance of Complex Economic Systems // American Economic Review. 2010. Vol. 100, No. 3. P. 641–672 (переработанная нобелевская лекция 2009 г.). https://doi.org/10.1257/aer.100.3.641
- Goodman N. The Polycentric Production of Global Public Goods (черновик доклада на Workshop on the Ostrom Workshop 7, Indiana University, 19–21 июня 2024; не опубликован). https://dlc.dlib.indiana.edu/dlc/items/de3b9022-986d-4dc0-a99d-8c7f6032c68e/full
- Rodrik D. The Globalization Paradox: Democracy and the Future of the World Economy. New York: W. W. Norton, 2011 (британское издание: Why Global Markets, States, and Democracy Can’t Coexist. Oxford University Press, 2011).
- Dahl R. A. Can International Organizations Be Democratic? A Skeptic’s View // Shapiro I., Hacker-Cordón C. (eds.). Democracy’s Edges. Cambridge University Press, 1999. P. 19–36.
- Garrido-Merchán E. C. Commons-Governed Artificial Intelligence: A Taxonomy of Collective Governance. arXiv: 2606.15466 [cs.CY], 13 июня 2026 (препринт; сведений о рецензировании нет). https://arxiv.org/html/2606.15466v1
- Rockström J. et al. A safe operating space for humanity // Nature. 2009. Vol. 461. P. 472–475. https://doi.org/10.1038/461472a
- Hume D. A Treatise of Human Nature. 1739–1740. Кн. 3, ч. 1, разд. 1.
- Weber M. Wissenschaft als Beruf (Наука как призвание). 1919.
- Kant I. Zum ewigen Frieden (К вечному миру). 1795 (англ. перевод М. Кэмпбелл Смит, 1903). https://www.gutenberg.org/ebooks/50922
- Popper K. The Open Society and Its Enemies. 1945.