radio.syg.ma


radio.syg.ma is a community platform for mixes, podcasts, live recordings and releases by independent musicians, sound artists and collectives
Create post
L5

Денис Ларионов. О поэзии Сергея Соловьева

Денис Ларионов 🔥

Я? Сдача с первого шага. Каких позиций? Определенных, определяемых, подлежащих определению. Что подлежит? То, что мы способны определить? Я — способно подлежать? То есть не с первого шага, еще до него. А что «до»? Ничто? А что в зиянье ничто, в этом «до-я» доит тебя, доит твой голос, понуждая сказать «я» и вслед за этим «кто говорит?» — подлежащее говоренью?

Сергей Соловьев «Книга», 2000 г.

Иллюстрации Алисы Старостиной

Иллюстрации Алисы Старостиной


Если бы мы попробовали расчертить своеобразную карту современной русскоязычной поэзии, то категория границы могла бы занимать в ней едва ли не важнейшее место. При чтении и обдумывании значимого поэтического текста сегодня неизбежно возникает вопрос о границе между одним модусом высказывания и другим: причем основания могут быть самые разные, от методологического разграничения поэзии и прозы до онтологической проблемы субъекта. Очевидно, что подобное выяснение, каким бы долгим и подчас болезненным оно ни было, всегда продуктивнее молчаливого соглашательства в угоду волюнтаризму культурного потребления. Но не стоит забывать и о том, что поэт, в общем-то, может целенаправленно ускользать от стесняющих его или её способов (само)определения, лишая понятие границы умозрительности и оказываясь по ту сторону поэтики и биографии. Подобная «перемена участи» довольно часто тематизируется и/или становится частью авторского мифа, но в пределе — сдвигает границу между я и не я, после чего мир уже никогда не бывает прежним. Тем более ценны свидетельства тех, кому не только удаётся выпрыгнуть из лузы своей биографии, но и представить субъекта как динамическую категорию с её переходами от я человеческого к я бестиарному; от я мужского к я женскому и обратно; наконец, от я прежнего к я будущему.

Последнее имеет самое непосредственное отношение к творчеству Сергея Соловьева, который рассматривает поэтическую работу как неотъемлемую часть биографии номада. В случае Соловьева ипостаси литератора и путешественника не могут быть отделены друг от друга и специализированы: в противном случае речь шла бы о более или менее безопасных туристических поездках, после которых остаются зимние заметки о летних впечатлениях. Различие между туристом и путешественником принципиально: если первый следует по карте, которую создал не он, то второй всегда определяет маршрут сам, предполагая достичь какого-нибудь предела (границы), после которого, согласно афоризму Кафки, возвращение невозможно. Эти слова, как известно, были взяты Полом Боулзом в качестве эпиграфа к кульминационной части романа «Под покровом небес», сюжет которого можно считать образцовой аллегорией преодоления границ как травматического опыта. Следует даже уточнить: чудовищного опыта — прежде всего из–за его необратимости: ведь трудно представить, что Кит — героиня романа Боулза — может вернуться к относительно размеренной жизни, которую она привыкла вести до путешествия в Алжир. Осознание потенциальной необратимости путешествия подталкивает Сергея Соловьева к отказу от спекулятивного восприятия границы между я и другим, который оказывается настолько же другом, насколько и чужим (поэт пишет, что странствовал с детства и «это было чудесно, но в немалой мере во всем этом было свойственное возрасту самоутверждение. Опыт разутверждения приходит потом. На границах «я», на границах сред»). В сущности, этот конфликт — один из основных в художественном мире Соловьева, и вокруг него выстраивается драматургия множества его текстов (как поэтических, так и прозаических). Довольно часто материалом для них служит эротическая коллизия. Любовники в текстах Соловьева вопреки расхожей мифологии не становятся единым целым, но лишь увеличивают разрыв между друг другом, становятся субъектами исключительно в распре:

А потом они изменяют своей природе:
женщина изливается в смерть,
а в мужчину смерть входит.
Важно, с кем вступаешь там в отношенья.
Белое мутное всё, как сперма.
Спазмы преображенья.

<…>

Не обознаться б, но как и чем, если
ни лица, ни памяти, ни души:
вот весь ты.

Сюжет любви как разрушения довольно часто встречается в современной поэзии, становясь метафорой как исторических потрясений, так и частных катастроф (здесь можно вспомнить тексты Александра Анашевича, Александры Петровой или Елены Фанайловой), но в текстах Соловьева он имеет самоценное значение и достигает своего рода концептуальной законченности. При этом поэт не отказывается от метареалистической схемы развертывания стихотворной фабулы, свойственной его ранним текстам, но стремится актуализировать некоторые её элементы в новых культурных обстоятельствах. Надо сказать, что наибольшее внимание Соловьев уделяет не потерявшей значения линии Алексея Парщикова с его вниманием к метаморфозам человеческого тела и всего того, что его окружает:

<…> И еще подумал, что сближенье
с ней — как боковой скользящий ход змеи с бархана на бархан,
как иероглиф, пишущий песок и жар. И замерла. По шею
скрылась. Еще движение — и нет ее. Лишь мотылек порхал
над язычком раздвоенным. И вспыхнул вдруг. Как зеркальце.
Сближения. Их сброшенная кожа. Надрывы в уголках
родных, казалось, губ, измученных сближением. И светится
лицо ее, темнея, молодея, и семь песков играет на губах.

Как видно по коротким, отрывистым предложениям данного фрагмента, Соловьев раскалывает метареалистический универсум на отдельные элементы, но целенаправленно не собирает их в новую конструкцию (как это делает, например, Андрей Тавров). Ведь только подобная — выражаясь языком Жиля Делёза — сборка может быть адекватной разбегающемуся, агональному миру Соловьева. При этом не стоит преувеличивать элемент спекулятивности в его поэтической работе: Соловьеву важнее представить, что происходящие в тексте события синхронизированы с телесными или космическими ритмами, чем с логическими операциями. События — даже если речь идет о повседневности — не могут быть приведены к какому-либо общему знаменателю, ведь распределенный между Мюнхеном, Москвой и индийскими провинциями мир Соловьева перенасыщен деталями. Этот мир и выступает своего рода площадкой для антропологического эксперимента, в рамках которого индивид двигается навстречу новому опыту, причем этот «переход <…> проходит под знаком смятения своего “я”, всего, кем ты себя знал, мнил, помнил».

Subscribe to our channel in Telegram to read the best materials of the platform and be aware of everything that happens on syg.ma

Author