Как Кристофер Нолан превратил «Одиссею» в историю ветерана, возвращающегося с войны

Есть что-то немного забавное, а может, и слегка печальное в том, как мир в 2026 году вдруг заново открыл для себя Гомера. Кристофер Нолан выпускает «Одиссею» — и народ как по команде начинает покупать эту поэму, которая в некоторых переводах таковой отнюдь и не является. В книжных магазинах появляются новые издания, читатели сравнивают переводы, а социальные сети полнятся объяснениями, кто такие циклопы и сирены, где находится Итака и почему Пенелопа столько лет ждёт мужа, — словно вдруг где-то в монастырской библиотеке только что обнаружили неизвестную древнюю рукопись, а не произведение, которое вот уже около трёх тысяч лет лежит в основании всей западной литературы, если не сказать цивилизации.

Наверное, этому стоит только радоваться. Действительно, если фильм заставляет человека выйти из кинотеатра и открыть для себя Гомера — что же в этом плохого? Однако есть опасение, что весь околокультурный шум вокруг фильма Нолана рискует заслонить нечто гораздо более важное. Ведь «Одиссея» замечательна не только тем, что Кристофер Нолан наконец предоставил Гомеру технологические возможности кинематографа XXI века: корабли великолепны, море пугающе прекрасно, а чудовища наконец обрели тот физический масштаб, который может дать им только современное кино. Всё это действительно заслуживает самой высокой оценки.

И всё же, как ни странно, после фильма я вышел из кинотеатра с несколько неожиданной мыслью. Я вдруг задумался о человеке, который возвращается с войны. Ведь это так перекликается с нашей эпохой. Да Боже мой, а с какой это НЕ перекликается?! А что, если именно в этом и заключалась главная мысль Гомера? Что, если Нолан не просто экранизировал «Одиссею», но вскрыл её главный смысл, разгадал её тайный код?

🎬 Приключение Кончаловского против философии Нолана

Много лет телевизионная версия «Одиссеи» Андрея Кончаловского 1997 года оставалась для меня главным визуальным воплощением гомеровской истории. Арманд Ассанте сыграл харизматичного, умного Одиссея. Там были боги, чудовища, бури, соблазнительницы, битвы и средиземноморские пейзажи. Для телевидения своего времени проект был необычайно масштабным. Но главное — Кончаловский прекрасно передал одну из важнейших составляющих гомеровского мифологического эпоса: приключение. Одиссей путешествует. Одиссей сталкивается с невозможным. Одиссей выживает. И мы путешествуем и выживаем вместе с ним.

В таком подходе, естественно, нет ничего плохого. Более того, вероятно, именно так многие из нас впервые и познакомились с «Одиссеей». Циклоп ужасен, Цирцея загадочна, Калипсо прекрасна, а Сцилла и Харибда — наши извечные ночные кошмары. Верная Пенелопа ждёт возлюбленного мужа, сын Телемах взрослеет, и наконец Герой возвращается домой. Перед нами действительно одна из величайших приключенческих историй, когда-либо рассказанных человечеством. Кончаловский именно так её, по существу, и показал.

Но тридцать лет спустя Нолана интересует куда более тревожный вопрос: а что, если приключения — вообще не главное в «Одиссее»? Что, если чудовища — лишь фон, на котором происходит нечто гораздо более сложное и важное?

🎖 Первый ветеран западной литературы

Троянская война закончена. Троя пала, греки вроде бы победили, и солдат отпускают домой. Вот только войны редко заканчиваются тогда, когда армии перестают сражаться. Они продолжаются в сознании тех, кто в них участвовал, и Одиссей вдруг оказывается поразительно современным человеком. Не потому, что кто-то его искусственно осовременил, а потому, что сами люди, возможно, изменились куда меньше, чем нам хотелось бы думать.

Да, изменилось оружие, которым мы воюем, изменились средства его доставки, да и расстояние между Троей и Итакой сегодня можно преодолеть за часы, а не за годы. Технологически пропасть между миром Гомера и нашим почти невообразима. Но эмоционально? Возможно, она гораздо меньше, чем нам кажется.

Люди по-прежнему уходят на войну, и люди, которым повезло, по-прежнему возвращаются с неё. Но вот только оказывается, что вернуться в прежнее место гораздо легче, чем вернуться в прежнюю жизнь. Дом может по-прежнему стоять на месте, и даже дверь вполне может открыться прежним ключом. Вот только человек, стоящий перед ней, — уже не тот, который когда-то из неё вышел.

Если посмотреть на историю таким образом, то Одиссей становится гораздо более интересной фигурой, чем просто хитроумный искатель приключений из популярной мифологии. Он становится, возможно, первым ветераном западной литературы. И тогда десять лет между Троей и Итакой приобретают ещё один, ключевой смысл. Ведь обычно мы представляем Одиссея человеком, отчаянно стремящимся домой, которому боги, чудовища, женщины, бури и судьба постоянно мешают туда вернуться. Но фильм Нолана заставил меня задуматься: а достаточно ли такого объяснения?

В какой-то момент Телемах спрашивает нищего старца, в котором начинает подозревать переодетого Одиссея, когда же вернётся его отец. И ответ, по сути, звучит так: «Когда придёт время». Короткий эпизод, но он полностью меняет эмоциональную составляющую путешествия. А что, если Одиссею не просто кто-то или что-то мешает вернуться? Что, если на каком-то психологическом уровне он сам ещё не готов к возвращению? Что должно произойти с человеком, прежде чем тот, кто научился жить на войне, снова сможет научиться жить в мире? Возможно, сами странствия и являются частью ответа.

Одиссей проходит через насилие, соблазн, горе, желание, смерть, одиночество, беспомощность и утрату. Снова и снова та личность, которая пережила Трою, подвергается испытаниям и меняется. Исчезают его спутники. Исчезают уверенность в своей правоте, ощущение собственной силы. Возможно, дорога домой — не просто географический маршрут. Возможно, человек, покинувший Трою, ещё не способен войти в Итаку. Возможно, сначала ему предстоит стать кем-то другим. И дом становится возможным лишь тогда, когда само Провидение наконец закончило свою работу.

🎭 Мэтт Дэймон: не статуя, а человек

И, возможно, именно поэтому столь убедительным оказался в этой роли Мэтт Дэймон. Признаюсь, моя первая реакция на этот кастинг была скептической. Мэтт Дэймон? Одиссей? В его лице есть что-то упрямо современное. Он совсем не похож на фигуру, высеченную из древнегреческого мрамора, и не выглядит мифологическим героем. Но постепенно понимаешь: именно в этом всё и дело. Нолану не нужна была статуя. Ему нужен был человек.

Кастингом Нолан сознательно ломает закостеневшие представления о том, как «должны» выглядеть герои древнего мифа. Некоторые его решения — например, образы Елены и Клитемнестры — наверняка ещё долго будут вызывать споры. Но для самого фильма важнее другое: Нолан с самого начала даёт понять, что пришел не заниматься музейной реконструкцией, а интерпретировать.

Одиссей Дэймона всё ещё физически силён, умён, но страшно измотан и… опасен. Его знаменитая хитрость больше не выглядит обаятельной суперспособностью легендарного героя. Она превращается в механизм выживания человека, слишком долго прожившего в мире, где ради того, чтобы остаться в живых завтра, сегодня порой приходится совершать страшные поступки. Такой Одиссей куда менее удобен и куда более интересен. К финалу та самая обыкновенность, которая поначалу кажется неправильной для Одиссея, становится одной из сильнейших сторон фильма. Перед нами не полубог, сошедший с пьедестала. Перед нами человек, который просто пытается выжить и вернуться к жене. Во что бы то ни стало.

🌀 Миф, развернутый внутрь человека

Одно из самых мудрых решений Нолана заключается в том, что он не стал уничтожать мифологию, чтобы выявить психологизм. Современный соблазн всё демифологизировать был очевиден. Циклоп мог оказаться просто необычайно крупным воином какого-нибудь племени, боги — галлюцинациями, а сверхъестественное — результатом примитивного понимания мира. Гомера могли бы аккуратно «очистить» от всего этого, чтобы просвещённому зрителю XXI века не приходилось испытывать чувство неловкости за «суеверия».

Нолан в значительной степени отказывается от этого лёгкого пути. Мир остаётся странным и враждебным, море — страшным, чудовища остаются чудовищами. Но парадоксальным образом чем грандиознее становится мифология на экране, тем меньше кажется, что фильм вообще о мифологии. Потому что настоящая опасность накапливается постепенно. Каждая встреча что-то отнимает у Одиссея. Исчезают его соратники, рушатся убеждения. Но главное — исчезает его нравственная невинность. Царь-победитель, отплывший от разрушенной Трои, постепенно лишается всего. Итака становится почти метафизическим понятием. Что значит вернуться? Вернуться куда, к кому? Вернуться кем? И после всего, что пришлось совершить ради выживания, кто именно теперь войдёт в эту дверь?

Именно здесь фильм Нолана перерастает собственное зрелище. И именно здесь можно снова сравнить Нолана с Кончаловским — только, конечно, не сводя всё к банальному вопросу, кто из них «лучше». Они принадлежат разным кинематографическим эпохам и задают одному и тому же древнему материалу разные вопросы. Кончаловский спрашивает: «Что произошло с Одиссеем?» Нолан спрашивает: «Что всё произошедшее сделало с самим Одиссеем?» Одного этого смещения достаточно, чтобы приключение превратилось в философию. Кончаловский дал нам талантливую визуализацию мифа. Нолан разворачивает миф внутрь человека. Кончаловский показал нам путешествие. Нолан показывает его цену.

📚 Дерзость живой классики

И здесь мы подходим к вопросу, который неизбежно сопровождает почти любую смелую экранизацию классики: а что, собственно, имел в виду автор? Вокруг экранизаций канонических произведений существует странное представление: будто высшая обязанность режиссёра — верность авторскому замыслу. Но верность в чём? В костюмах? В архитектуре? В предполагаемой внешности людей, живших три тысячи лет назад? Если именно этого мы хотим, то великий режиссёр нам не нужен — нам нужен просто очень хороший археолог.

В музеях историки, археологи и реконструкторы выполняют эту чрезвычайно важную работу — восстанавливают то, что было. Но у художника другая задача. Художник не воскрешает прошлое, он обнаруживает в прошлом то, что до сих пор живёт. Разница огромна. Посредственный исторический фильм спрашивает: «Как сделать так, чтобы всё это выглядело так, словно произошло три тысячи лет назад?» Великий режиссёр спрашивает: «Почему человеку, живущему сегодня, должно быть важно то, что произошло тогда?» Великие режиссёры всегда берут материал другого века, другого общества и находят в нём нечто, способное вызвать узнавание у современного зрителя. Не узнавание костюмов, но узнавание самих себя.

У нас нет доступа к «замыслу Гомера» в современном понимании. Но важнее другое: сама «Одиссея» родилась в культуре пересказа. Истории исполняли, запоминали, изменяли и соединяли заново. Задолго до Нолана поколения рассказчиков уже интерпретировали эту историю. В этом смысле переосмысление — не покушение на «Одиссею», оно заложено в её природе.

Мы, безусловно, знаем больше о психологической травме. У нас есть слова для её описания, есть психотерапия и нейробиология. Во времена Гомера ничего этого не существовало. Но разве люди от этого страдали иначе? Разве горе причиняло меньше боли? Неужели солдаты, возвращавшиеся с войны, спокойно спали по ночам только потому, что никто тогда ещё не придумал выражение «посттравматическое стрессовое расстройство»? Неужели мужья никогда не обнаруживали, что стали чужими собственным жёнам, а людям, годами учившимся выживать среди насилия, никогда не казалась невозможной обычная мирная жизнь?

Конечно, мы не можем точно знать, что «имел в виду» Гомер. Но в том и заключается величие поэмы, что нам нужно это почувствовать. Недостаточно просто добраться до дома. Нужно ещё стать человеком, способным в него вернуться. Да, Одиссей пережил Трою, но это ещё не означает, что он пережил войну. Второе выживание занимает гораздо больше времени. И чудовища, острова, бури и утраты — это этапы превращения, которое делает возвращение вообще возможным.

Классика становится бессмертной не потому, что каждое поколение бережно сохраняет её неизменной. Классика становится бессмертной потому, что у каждого нового поколения хватает дерзости переосмыслить её заново.

Кончаловский показал нам путешествие. Нолан показывает нам его цену. А Гомер?

А Гомер вот уже три тысячи лет ждёт нас в конце пути.

💬 От автора

Если Вам близок подобный филологический, исторический и философский взгляд на литературу, кинематограф и скрытую логику глобальных изменений — добро пожаловать в мой интеллектуальный клуб.

Читать этот и другие мои тексты в оригинале на английском языке Вы можете на моём Substack, а присоединиться к русскоязычным дискуссиям, филологическим разборам и обмену мнениями — в моём Telegram-канале Living English Now.