«Мы не нацисты!» — оскорбились они.
«Просто они и правда отсталые бабуины, опасные для нашей цивилизации!»

Я, как и многие, вырос на мифе об исключительности феномена нацистской Германии. Не всегда это открыто проговаривалось, но в голове складывалась именно такая картина. Казалось, нацисты были совершенно другими людьми (да и людьми ли вообще?). Они были настолько кардинально другими, что их действия, их логика, их образ мышления попросту непостижимы для нормальных людей, таких как мы. Конечно, все мы внутри понимали, что они не были другим биологическим видом. Значит, они подверглись настолько экстраординарному воздействию, что мы никогда не сможем до конца понять или тем более прочувствовать на себе того, что произошло с их психикой и с их обществом.

Это миф. И он опасен своим комфортом. Ведь из него следует подсознательный вывод, в котором мы даже не отдаём себе отчёта:

Коль скоро нацисты кардинально другие и мы не можем прочувствовать того, что чувствуют они, то значит, что бы мы ни чувствовали, это точно другое.

Какие бы мысли ни посещали наши головы, какие бы резкие утверждения мы себе ни позволяли, это не то же самое. Это попросту не может быть тем же самым. Ведь мы — нормальные люди, и наше мышление подчиняется нормальным законам. Даже если мы произносим те же слова, что и они, это всё равно другое, потому что “they mean it”, а мы — нет. Их ненависть — истинная, всеобъемлющая, доминирующая часть всей их патологической сущности. У нас же никакой ненависти и нет, а эти слова и чувства — лишь второстепенный элемент нашей сложной и многогранной натуры нормальных людей из нормального общества. Мы точно не знаем, каково это — чувствовать их психоз, их злобу, их идеологические установки. Но точно знаем, что у нас всего этого нет. И стало быть, это точно не то, что чувствуем мы.

Мы не можем быть нацистами, потому что мы — не нацисты, а нормальные люди.

Даже если мы поддерживаем те же действия, что и они, это всё равно другое, потому что у нас есть рациональные и объективные причины для этого. Пускай даже мы призываем делать плохие вещи, но только с плохими народами, с плохими обществами и с плохими людьми!

Выходит, проблема не в том, что нацисты делали, а лишь в том, с кем они это делали. Они делали это с людьми нормальными, такими как мы.

Так за последние несколько лет я окончательно убедился:

Для огромного числа людей главной претензией к нацистам является лишь неправильная расстановка мест в пирамиде.

И хотя это понимание начало формироваться после начала событий в Украине, настоящую жирную точку я поставил для себя за последние два года событий в Израиле и Палестине. Выходит, мне придётся записать это в длинный список вещей, которые мне в жизни дал Израиль. Образование, карьерный трамплин, опыт самостоятельной жизни — а теперь вот ещё и осознание банальности нацизма. Грустная ирония.

Но я действительно не смог бы до конца понять этот миф, если бы не провёл одну из своих прошлых жизней в Израиле. Мне было бы легче поддаться искушению и просто окрестить израильское общество одной из тех редких реинкарнаций абсолютного зла, которые (согласно мифу) всё ещё присутствуют в мире, разумеется, всегда среди наших врагов. Кардинально другие и столь же непостижимые для нас, нормальных людей, как и та эталонная версия, коей было нацистское общество в Германии. За последние годы я слышал это про русских — от украинцев, про палестинцев — от израильтян, про самих израильтян — от кого угодно, в любой точке мира за пределами Израиля. И после каждой беседы с адвокатом Израиля, с каждой новостью оттуда искушение неумолимо растёт.

Но прожив в Израиле, возможно, самую значительную часть своей жизни, я не могу игнорировать тот факт, что израильское общество выглядело для меня… нормальным. И невозможно просто «развидеть» это и выкинуть этот компонент из уравнения. Не удаётся уйти и в другую крайность, заключив, что некая группа сумасшедших экстремистов просто захватила это нормальное общество, говорит и действует от его имени, и нужно лишь собраться и прогнать самозванцев. Это приятная мысль, особенно для самих израильтян, привыкших считать себя гуманными и либерально-прогрессивными. Но беда в том, что эти «самозванцы» как две капли воды похожи на тех бывших нормальных — у них те же лица, имена и номера паспортов. И они поддерживают происходящее с ощущением неоспоримой праведности или, на худой конец, неизбежности.

Кто-то задним числом акцентирует внимание на «тревожных звоночках», которые всегда звучали — будь то идеологические особенности («расистская основа сионизма», «имперское мировоззрение русских») или культурные свойства («милитаристское немецкое общество», «знаменитый нарциссизм израильтян»). Но для меня и это не убедительно. Потому что общества сложны и многогранны, и от «хорошего патриотизма» до «плохого национализма» или «свирепого нацизма» сегодня может быть ещё далеко, а завтра — уже гораздо ближе, чем казалось. Правда в том, что тревожные звоночки звучат про всех. Но слышат их обычно лишь задним числом и чаще всего — про других.

Для меня существует лишь один способ увязать то, что я вижу и слышу сегодня, с тем, что я прежде знал об израильтянах. И вот почему я так много пишу о трансформации общества. Вот почему меня так интересуют механизмы создания согласия, пузыри индоктринации и ложные знания. Только так я могу решить для себя это уравнение.

Принять, что нет никаких нормальных и кардинально других. Что моральные ограничения легко преодолеваются ещё одним раундом рационализации, а разрешение на садизм охотно принимается огромным числом людей.

Потому что проблема с нацизмом — не в расстановке мест в пирамиде,
а в самой пирамиде как таковой.

В конце концов, немецкое общество считало себя рациональным, цивилизованным и культурным. И было таким.