«Да как вам не стыдно? Между прочим, наша армия из кожи вон лезет, чтобы минимизировать гражданские потери!» — обижались они.
«Вы только посмотрите на эти листовки, что мы раскидываем перед бомбардировкой жилых зданий! На арабском!!!
Всё, чтобы позволить людям уйти!
Где ещё такое видано, неблагодарные?!»

Про армейскую тактику разбрасывать листовки для эвакуации гражданского населения я впервые узнал ещё до того, как мне объяснили, что она присуща только Самой Моральной Армии во Вселенной™. И даже до того, как я вообще узнал о существовании этой уникальной моральной армии. Услышал я об этой практике из интервью российского офицера, где тот описывал бомбардировку Грозного. «Разбрасываем листовки, призываем гражданское население покинуть территорию; всех, кто остался, автоматически считаем боевиками — и сносим здание», — объяснял офицер.

Помню, такая практика мне показалась жёсткой, но гуманной. Я не видел причин, по которым действительно невиновные и безоружные люди не послушались бы совета и не ушли бы из опасной зоны, сохранив себе жизнь. Мне было где-то лет 15. В моей реальности не существовало ни грудных детей, ни пожилых людей, ни больных, ни инвалидов. Совершенно фантастическая ситуация, в которой кто-то собирается бомбить мой дом, звучала, конечно, как неприятная проблема, но решение этой проблемы казалось таким простым и очевидным — просто встань и уйди оттуда, и проблема будет решена. Детали — вроде вопросов о том, куда именно уходить и что будет дальше — также не приходили на ум, да и интервью не углублялось в эти дебри за недостатком эфирного времени.

Каждый из этих нюансов, если задуматься о нём хотя бы на пару минут и примерить на себя и своих близких, сильно уменьшает ту ауру гуманности, которую пытаются натянуть на этот фундаментально негуманный и преступный акт.

Но дело, конечно, не только в этом.

* * *

На первый взгляд, аргумент «Хорошо, что хоть жизнь сохранили!» действительно имеет некоторую легитимность. Кажется уместной простая бытовая аналогия. Если к вам в дом ворвались грабители и украли у вас абсолютно всё, то это, безусловно, трагедия. Но всё-таки хорошо, что не убили. Разве мы станем с этим спорить? Разве не согласимся, что из двух зол, одно значительно меньше другого?

Но такая логика работает только потому, что мы оцениваем завершённое событие. Акт грабежа был совершён, грабители покинули ваш дом, и ваши с ними пути разошлись навсегда (хотелось бы надеяться). Они больше не имеют отношения к вашей жизни и ко всему тому, что произойдёт с вами с этого момента. И если никаких дополнительных отягощающих обстоятельств в этой истории нет, то можно констатировать, что, с большой долей вероятности, вы как-то восстановите свою жизнь и забудете это событие, как страшный сон, а может быть, даже восстанете из пепла закалёнными.

Но вернёмся в нашу реальность.

Получив от Самой Моральной Армии во Вселенной™ гуманитарную листовку, щедро переведённую аж на арабский, семья вынуждена покинуть свой дом. Они уходят в чём могут, мать с младенцем на руках, отец — с девочкой на шее, старший сын идёт рядом с какими-то вещами, завёрнутыми в простыню — последним, что они смогли забрать, уходя и понимая, что возвращаться будет уже некуда. За молодыми с трудом поспевает пожилая бабка, прихрамывает и пыхтит уже сильно ослабший дед… и вот так они идут. Им сохранили жизнь.

У них ещё есть куда идти. Есть родня в другом районе, там хватит места. Их район отмечен как безопасный, можно будет переждать… Но спустя несколько дней гуманитарные листовки распространяют и там. И семья бежит опять. Им опять сохранили жизнь. В этот раз они не успевают уйти достаточно далеко и слышат взрывы за спинами, младенец на руках начинает плакать, пыль, воздух полон гари. Но зато они ушли. В следующий приют, до следующей листовки.

Когда дома и родственники заканчиваются, они вынуждены переселиться в палатку, в одном из лагерей. Кажется, это всё ещё безопасная зона, но вскоре её бомбят — в этот раз без листовок, гуманитарная система дала сбой…

Но они выживают, перемещаются в другую палатку. Под палящим солнцем, на тонких матрасах они проводят следующие пару месяцев. Потом приходят ливни. Они ночуют в мокрой, полузатопленной палатке. Все вместе — дети, взрослые, пожилые. Пожилые мучаются от болей в спине и отёков. Но жизнь продолжается.

Дышат воздухом, пропитанным пылью и асбестом. Пьют непригодную для питья воду. Средняя (девочка) чем-то заболевает. Скорее всего, просто простуда. Но лечить её нечем — система здравоохранения разрушена Израилем, в секторе катастрофическая нехватка медикаментов — Израиль не пропускает их в сектор. Болезнь прогрессирует и, кажется, начинается воспаление лёгких…

Тем временем отец семейства, во время очередной многокилометровой вылазки за мешком муки, в ужасной давке на израильском пункте выдачи падает и повреждает ногу. Сперва кажется, что рана несерьёзная. Но отсутствие бинтов и ужасная антисанитария приводят к заражению. Возможно, где-нибудь ногу и удалось бы спасти, но не здесь, не в разрушенной Израилем больнице. Приходится ампутировать. Ампутацию проводят без анестезии — Израиль не пропускает её в сектор.

Отец больше не в состоянии носить мешки муки для семьи, и эту ношу берёт на себя старший сын. Один раз он слишком близко подходит к постоянно появляющимся тут и там израильским «зонам уничтожения» (kill zones), но чудом успевает уйти живым. Убегая, он успевает увидеть двух человек, которым в тот день не повезло. Но он возвращается в палатку с мукой — и это главное. Жизнь продолжается.

Первым умрёт самый младший ребёнок. Его ещё не окрепшая иммунная система не выдержит грязной воды и нездоровой еды — детские формулы Израиль в сектор не пропускает. Впрочем, никто не узнает, от чего именно он умрёт — точный диагноз поставить будет некому.

Дед и бабка умрут следующими, от обострения каких-то хронических заболеваний. Каких точно — неизвестно, но это и не важно: медикаментов нет почти ни для каких.

Вскоре умрёт и отец: ампутация не прошла гладко, возобновилось заражение, спасти его уже не удалось.

По медицинским причинам попытаются эвакуировать дочку. Наверное, её можно было бы спасти. Но они так и не успеют получить от Израиля разрешение на эвакуацию.

Останутся лишь мать и старший сын. Они проживут ещё несколько месяцев, пока в их палатку не попадёт израильская ракета в ходе погони за боевиками ХАМАС во время перемирия. Листовок в тот день раскидывать уже не станут.

* * *

И вот, наконец, история этой семьи завершена. И теперь, глядя назад, мы можем оценить, насколько гуманным был тот акт, сохранивший им жизнь в самом начале истории, когда их не убили на месте прямо в их квартире.

И меня не покидает чувство, что здесь гораздо лучше подошла бы совсем другая бытовая аналогия. Это не разница между грабителем и убийцей.

Это разница между убийцей, расстрелявшим всю семью, и маньяком, медленно измывающимся над своими жертвами, месяцами удерживающим их в грязном погребе на грани выживания, пока они не сгинут один за другим.