Eduard Labintzeff

(III) Ширь: абзац и гипотеза. Широко раскрытый глаз жертвы: широко раскрытый глаз — это глаз, который не в силах моргнуть. Это глаз на лице, не способном отвернуться. Еще — глаз бури: полное раскрытие. Европа — корова, уносимая через море. Исчерпывающая метафора для вырванной с корнем чащи: грузная зеленая плоть, готовая позировать воображению Франца Марка, Марка Шагала или канцелярским маркам скетчбуков; больше не обожествляемая кормилица, а кадмейская альфа товарного отношения, удаляющаяся к новой судьбе. Один из основных вопросов, который можно было бы соотнести с Европой настоящего: «Ощущается ли расширение как потеря идентичности, или это единственный способ для других приспособиться и к моему присутствию?»

(II) Поэтический глаз услеживает за беглой миграцией духа: дриада покидает пористую обитель, уступая место ходячей пришелице, тревожной обезьянке-скитальнице, наряженной в плотнотканные штаны и красную клетчатую рубашку. Поэтическое ухо надеется, что и в нем когда-нибудь произрастет такая же захватывающая глубина, как у тропы сквозь весенний лес. Дерево расчленено. Дерево прессуют и дробят. Рука непричастной артистки пытается воссоздать вид холста, отскабливая монотонную мазню Смерти и старается повторить картину, однажды описанную Альфонсиной Сторни, на которой Луна возносит молитвы над срубленным стволом, рухнувшей капителью и древесной шерстью, а израненный олень находит в черных камнях гнездовье зубов тишины. Жертвоприношение может быть признано удовлетворительным только когда щетинистый эрект под безучастными небесами опрокинут и уплощен по протагоровской мере до горизонтали, ограниченной:— сомкнутыми коленями;— письменным столом;— мусорной корзиной;— биографическим бланком;— картонным гробом питомца;— смятой гигиенической втулкой;— радостной потной ладонью;— отвернутой спиной в постели.

(I) Филин Тигапс: Ритуал. Любовный шёпот верхушек замирает, чтобы обрести голос на бумаге. Дерево выбирают исходя из его готовности говорить: из присущего немого красноречия. Напоследок корни отправляют послания — здесь слово для леса и мира одно — к соседним деревьям: льётся напев времен и сезонов. По Дорианне Лаукс, в своей жизни деревья не молятся. Послесмертие деревьев мне как-то приснилось: это охраняемая хмелеграбами и скрываемая при необходимости под юбками секвой некрополитанская подхолмная станция Арбор-3, также известная кельтским народам как Сид. Там в почёте готорн, он же глёд, он же боярышник. Хокарт пишет, что цель ритуала состоит в обеспечении жизни, и что именно ритуал — это основной социальный акт. Ритуал как базовый акт общества лесорубов требует обнажения на стадии предельной уязвимости: истекающее соком и оплакивающее свою недвижность дерево лишают защиты, превращая сморщенно-чешуйчатый покров в расходную поверхность для чужих нужд...

Добрая треть пьесы не лишена гирканического начала: здешний король, кажется, может отыскать династическое родство с Гирканом IV, а Иван да Маша прочитываются как реинкарнации Павла Бездеки и Эллы из "Каракатицы" Ст. Виткевича.