В данном текст_интервью, благодаря наводящим вопросам Ивана В.
автор старается коротко и объёмно обозначить многие ключевые пункты философии Макса Штирнера, позволяющие иначе рассмотреть образ зачастую несправедливо поданного жёсткой критике или неуместно исключаемого из ключевых философских дискурсов (напр. феноменологии, философии языка, и т.д) данного мыслителя.

И.В: Небольшое предостережение. Расскажи читателям о потенциальном вреде и пользе от погружения в мир Макса Штирнера? Кому будет «хорошо», а кому «смерть»?

I.S: Стоит первостепенно обозначить особенность концепта Штирнера[1] — способная к отыску в его текстах проблематика так же — мета-психологическая. Идеи, концепты, речь — это непосредственная наша часть, которая при любом говорении от (лица) произносится нами, излагается нами; если мы придерживаемся той или иной концептуальной позиции (философской, политической, даже обыденной) — это наше говорение (говорение из нас); соответственно, любое желание (в широком смысле) часть нас, но подчёркнутое в том, что оно не есть мы (то есть, я; я не есть собственное желание, я не есть собственное), вместе с тем Штирнер задаётся вопросом о том, что является моим, и тогда формулирование следующее: что я могу назвать моим?

Представляемые идеи при включении в любое доступное пространство обсуждения насыщает речь подспудными, удобными означающими, необязательно (зачастую) подбираемых согласно нам; вопрос о возникновении слова и знака самих по себе внутри нашей речи не отменяет, тем не менее, включающей в себя особенности данных высказанных другими, ставшими частью нас, ибо прошли сквозь нас. Выдерживание соответствия приятному нам образу не сулит, самостоятельно, нахождения на ответ или решение проблемы, отыскивающихся изнутри нас; а столкновение с критическими возгласами обрастает, в любом случае перипитиями личного, постоянно меняющего обоснования, содержания аргументации (строящихся на обработке учтённого вокруг), и другого варианта ответа перед выставленным.

Коррелируя с вопросом о пользе или вреде произведения сразу подбирается другой встречный вопрос: об значении придавания подобных атрибутов. При принятии хода мысли Штирнера: а почему для вас, и что для вас является значением? Почему полагается произведению служить, быть частью такого восприятия? Почему вы считаете необходимым, в полной серьёзности относить что-то ко чему-то? И даже если вы, при сильной масштабности идеи, которой придерживаетесь, стараетесь осуществить необходимое вам — насколько вы готовы соответствовать этому; насколько вы считаете себя, в полном смысле, достойными этого? А почему вы решили…

В культуре (насколько нейтрально это слово может быть воспринято здесь) мы способны найти пример цензуры, наложения полного запрета, учреждения ненужности или бесталанности произведённого и вопрос о модусе произведения (текст, визуал, и т.д) играет существенную роль, но мы бы вышли за рамки темы интервью, потому лишь коротко отмечу неизгладимые изменения самих обозначенных сфер восприятия и воспринимаемого (насколько текст — это визуал? А визуал — это часть литературы?). Штирнер играет с подобными знаками на разных уровнях, переворачивая их значения-употребление; если позволишь, попытаюсь это раскрыть в части с терминологией Штирнера.

Переходя заново к заданному тобой.

У нас имеются примеры политических прочтений Штирнера; так же задавая открыто вопрос о степени серьёзного осмысления его работ как, например, у Отто Гросса; трансгрессивная литература ведь так же всегда подпадала к запретам, однако прочтение оного с более спокойным отношением ко подобным высказываниям- не означает, что мы перейдём к разработке абсолютно идентичного образа или созданию из этого альтернативного; я не пытаюсь сейчас утверждать об отсутствии в произведении пробуждающего наши эмоции, но действия всегда совершают те, кто их совершает; суждения приводят судящие, и т. д. Если мы займёмся проблематикой воздействия предложений, фраз и подобного — это будет куда более объемная, глубокая линия рассмотрения, позволившая оттолкнуть озадачивание на иной лад нашего анализа.

Если вы читаете Штирнера, вы читаете Штирнера, воспринимаете его текст.

И.В: Как бы ты емко определил основные понятия философии Штирнера: «Единственный», «собственность», «призрак». Можно для доступности с примерами из реальной жизни.

I.S: Единственный (Einzige) — абстрактный термин (как и все приведённые), обозначающий единичность всех, всего.

Абстрактный, в смысле полного дистанцирования, одновременного учёта сложности употребления терминологии в принципе, от необходимости результировать самого себя во привязке к конкретному объекту обозначения; это не совсем пустой термин, поскольку условием оному являлось бы отсутствие обозначения, когда термин "Единственный" находится в регистре обозначения всегда присутствующего, но не отделённого от нас; то есть то, что обозначает Единственный — тот феномен, без которого мы не можем помыслить, представить или, корректнее, единственнный то, всегда присутствующее, в полном смысле.

Собственность (Eigentum) — соотносимое (но не являющееся нами), из проходящего через нас.

Это не владение (Besitz), а скорее относимое ко юридическому праву на.

Это скорее сопричастное используемому; через нас проходит много всего, и в учёте множества данных, потреблении — мы чем-то пользуемся по-своему; пользование не как единомоментное употребление или физическое владение, распоряжение, но как оперирование. Например: я могу прочесть книгу, или посмотреть фильм; я не автор данных произведений, и если я захочу прочесть книгу — я прочту её, и самое прочтение, и сама книга в определённом смысле будет моей собственностью, и посчитаю фильм своей собственностью в том смысле, что я распоряжусь с ней согласно самому себе (что я могу сделать, и что я захочу выбрать из этих возможностей сделать; что я могу сообразить).

Если я слышу на улице неприятные фразы, отвратную громогласность, это проходит через меня, и это моя собственность, но лишь в том отношении, что это прошло сквозь моё внимание, однако это ещё не значит, что я начну быть таким же, как они-как это; для Штирнера в самих действиях или словах нет распоряжения Духа, который бы заставил, направил бы совершение но, даже вы сами выбираете, в любом случае; не в смысле ответственности отправленной от, но того, что совершаете действие в любом случае вы, а мотивировка и прочее — отходят на другой план.

Если я забываю какую-либо информацию, это не значит, что она больше не моя собственность; мы постоянно меняемся, преображаемся, и такие отхождения, отрывания естественны; я не могу постоянно помнить, что написано в том, или ином абзаце текста, но я могу распоряжаться с ним, как мне хочется, и данное распоряжение будет являться собственностью, когда сам термин владение, в таком случае, прочитывается как часть собственности внутри специфической сетке ситуации (правитель или контролирующий), но это пересмотр самого восприятия отношения с явлением; явление отдельно от меня, мне же доступно распоряжаться самим собой, и я же могу вступать в разные взаимодействия, видеть различно собственное видение; здесь разговор не про властительство, а про осознание, своеобразие.

Призрак (Spuk) — несуществующе-представимый промежуток.

Проходящее через меня, является частью меня, но оно я?

Сложно причислять Штирнера, допсустим, солипсистам, из-за не отрицания внешних вступлений, хотя тотального возвышения Внешнего здесь нет. Само не окончательное определение призрака Штирнером — находящееся между миром земным и небесным, оно ни здесь, ни по ту сторону — представляет сами мысли в виде призраков; призраки не что-то плохое, что обязательно нужно было бы изгонять, а дело в том, что они не существуют вне меня, ведь Дух, творящий себя из собственных творений (мыслей, духов) не существует и не связан с миром внешним, тем не менее находясь внутри него, тем самым не позволяя самому себе возвыситься до полной чистоты, ибо это привело бы к полному само-отрицанию, ведь понятие Дух — земное, то есть Дух — ложен самому себе. В таком случае, Дух — это призрак, так как он существует между миром небесным, и земным; нахождение Духа происходит при первом самонахождении — первым обезбоживанием божественного — когда за объектами находим что-то; в детстве у нас так же были мысли, но они не были отвлечёнными, абсолютными, не присоединялись ко Идее, когда же юноша увлечён идеями, воображением, и ему нет дела до земных (приземлённых) дел, ухватываясь за мыслимое во наблюдаемом, испытываемом. Взрослый же необязательно обосновывает свои действия, не приравнивает их согласно представлению об них; для него нет высшей цели, ради которой бы жертвовали собственными желаниями или земными идеями, и он принимает себя во плоти, каким он является.

Стадии личности, описанные Штирнером составимы духовному развитию, самонахождению, и они не включаются согласно конкретному промежутку времени, а исходя из пути тебя, движению, к которому подобные термины преломляются, описывая лишь одни из частей тебя самого, тобою пережитого; Штирнер пишет, что "если вы хотите быть взрослым, так станьте таковыми"; нахождение духа "во юношестве" позволило увидеть за одним — нечто другое; в пустоте, казалось бы, нет ничего, и стоя перед нею, мы находимся с самими собой, видя лишь слова, впитывающие частицы опыта.

Здесь важно заакцентироваться на понятии Eigenheit, чтобы перейти к трудности призрачного.

В русском переводе нет одного равного слова, потому используют варианты: своеобразие, становление, особенность. Они скрепляемы собственности, однако это не одно и то же, и если выделять собственность как отдельную часть, то Eigenheit можно перевести, при доступной в оригинальном тексте игре слов на основе корня eigen (свой, собственный) — своё-ственность, как бы примечая сочетание своего-свойственного во-через-по пути от-собственном.

Призраки, мысли не способны дойти до стадии абсолюта, тем самым, исчерпав себя; не исчерпывая себя они не становятся; почему мы полагаем, что в маленьком цветке живёт дух творца, его сотворивший, (вспоминаем опять про особенность, свойства) — и что они нам дают? Да, мы задаёмся вопросом о отдаче их нам-нас-мне. Они не являются отделёнными от собственных творений, ибо сам призрак не отбрасывает тени; то есть, это расположение между земным и небесным очерчивает границу абсолютной, доскональной, конкретной невозможности и возможности в проявлении, где подбор материала для осуществления не производится духом самим по себе, поскольку он не есть сам-Дух, он не является самим собой без собственных творений, когда же я, или кто-либо ещё не исчерпывается собственными творениями; но вместе с этим, исчерпание мною самим возможно, поскольку я пользуюсь самим собой в любом случае, но это ещё лишь значит, что я не исчерпываюсь собственными творениями.

При речи об захвате мыслями, подразумевается закольцованность на Идее, но в более…спокойном, ровном видении; Идея не существует самобытно, хотя стирание возвышенности оставляет само фиксирование, попытку достигнуть абсолютного состояния, всё же получая очарование полной исчерпаемости, без отличительных перво-условий, полное разъединение от одного ко другому — позиция абсолютного невозможна, в следствии существования не-абсолютного, таким образом, разобщая связку, сам коннект (одновременно снимая различие, оставляя различание), оставляя единственность, уникальность, при вашей уникальности, но таким же пустым в сравнении с вами.

Призраки — это не только мысли, но и мысли.

И.В: Нередко между Штирнером и Ницше проводят (напрашивающиеся сами собой) параллели. Как бы ты определил их точки пересечения и пункты несогласия?

I.S: Наверное, основное отличие их в том, что при указании на общую линию движения личности, проходящей через разновариативность становления, Штирнер не считает, что само становление, личность привязаны неизбежно за отдельный аспект перешагивания, ниспровержения границ, когда Ницще располагает само-преображение "субъекта" внутри области власти; властвование над ценностями или безграничность перерабатывания материалов позволяет двигаться по нужному направлению, и внутри обозначенного маршрута необходимым качеством выступает воля к власти. Штирнер же формулирует личность как полностью отдельную от собственных качеств, и даже при утверждении воли это не значит, что она примагничивается к власти, а скорее то, что названо волей — часть моего становления, вернее, часть меня; я не заканчиваюсь на власти, а если бы всегда стремился к ней — никогда не достиг бы цели абсолютной власти. Для Ницще нет проблемы в том, что абсолютная власть — недостижима, и она как раз устанавливается благодаря неспособности достигнуть абсолютного состояния, с другой стороны, Штирнер не сцепливает Eigenheit со каким-либо аспектом в целом; можно попробовать причислить собственность к таковым из-за схожести схем их механизмов, однако в случае Штирнера нет необходимости достигать желания априори, когда Ницще постановляет данную систему всецело.

И.В: Штирнер — «левый гегельянец» на почве оппозиции к правому гегельянству. Но и «левые» его не особенно жаловали, судя по критике от Энгельса. В чем проблема?

I.S: Разделение на "правое" и "левое" гегельянство отмечено благодаря брошюрам (Streitschriften) Давида Штрауса (причислявшего себя левым) в 1837 г., где он, комментируя в том числе, отзывы на работу "Жизнь Иисуса" (Das Leben Jesu, 1835–1836 гг.), вводит деление среди гегельянских последователей согласно расстановке во французском Национальном собрании времён революции на "правых" — связывающих гегелевский метод со существующим политическим, теологическим порядком; "умеренных" — не встающих на чью-то сторону, и скорее либо пытающихся примирить правых и левых, либо наблюдающих за происходящим; "левых" — полагающих в философии Гегеля способность использовать концептуальный ресурс на перерассмотрение или полное преодоление существующей системы.

Штирнер не является, в полном смысле, гегельянцем; даже задействуя многие ходы размышлений он не чурается так же критиковать Фейербаха, полагая, что критика одного из проявлений системы мысли нисколько не разрушает саму систему мысли, и если левые стремятся к полной свободе, то её невозможно будет достигнуть применяемым раскрытием за лицом Бога-Человека, осуществляя тем самым замену Бога на Человека.

Отыскивающая себя изначально в том круговороте, в котором она кружится вместе со всем остальным, личность вступает во неизбежные столкновения при первом самоутверждении, и такое противопоставление не имеет нормативной, символической коннотации, кроме возможного ответа на вопрос об взгляде на взаимодействия с противоположным мне при конкретном событии, тем самым, связывая данное с формулированием мыслей, воздействием их на тело и наши действия, нас во плоти, складывая"господство" Духа; когда же мы не устойчивы перед мыслями, идеями, воображается Иерархия — есмь "господство" Духа. Все могут противостоять другим, но никто не сможет противопоставиться собственной совести.

В том же приближении можно посмеяться над всяким символическим, идейным противопоставлением, в следствии интереса Штирнера не к различиям в терминологии, но тому, что её формулирует; для него нет отличия между теми же политическими агентостями, если они все устрашимы Человеком; какой смысл пытаться достигнуть свободы, если ты становишься рабом Человека? Зачем тебе свобода, если бы она так же сулила отказ от свободы, ибо абсолютная свобода — это свобода от. Дело не в достижимой цели, а в следующем отказе от самих себя ради чего-то, когда же этот отказ, предполагающий самоотречение — совершаем вами, для самих себя, не как во благо идеи самих себя, но поскольку вам важно это сделать, вы проявляете себя.

И.В: Почему Штирнер важнее именно для тебя?

I.S: Его тексты достаточно интересны мне; они изобилуют, например, отсылками и интеллектуальными играми; для первой половины XIX века это действительно авангардное письмо, трудно поддающееся пересказу; оно предлагает не концепцию, но стиль мышления; в этом и заключён авангард.

Мне понравилась одна мысль, высказанная нашим общим знакомым, что его текст, в том числе, ауто-деконструктный; то есть, он пересобирает сам себя внутри самого себя.

Я бы не хотел раскрывать достаточно личное отношение к этому тексту, но в данном случае видимо сцепление личного, философского, концептуального контекстов; когда проходимое в разных сферах с подскакивающими вопросами, оказывается объяснённым или, по крайне мере достаточно близким тому, что я чувствую.

Штирнер это пример мыслителя, к осмыслению которого стоит подходить аккуратно; его текст требует сильной наблюдательности, которая бы устраняла интепретационные линзы, сильно засвечивавшими бы само высказывание, и в сути сохранение дистанции между тем, что мне важно, и тем, что является образом, с тем, что проговаривает текст, и то, как ты это слушаешь-читаешь (считываешь) — сильно…аффектирует, симпатизирует, даже воодушевляет; и если текст способен чему-то учить, то благодаря ему, я в том числе, отыскал в нём собственное сочувствие к другим; есть всегда нечто большее нашей речи, но в этом состоит игривость мира, что без речи мы не можем; прости, очень психоаналитический, если позволишь, момент!

Этот текст, и сам автор, непосредственно то, что мне важно, в том числе когда речь идёт о личных вопросах; я не читаю его текст как апостол, но мне важно то, что этот автор думал; я не отыскивал внутри философии или других сферах мысли такого автора, который бы лично врезался настолько сильно, или бы настолько чётко описывал моё собственное видение, что я просто отдаю крайнее своё уважение; и позволяя в себе находить силы на терпимость к другим, любовь к другим; не потому, что я не могу найти опровержение своим личным точкам воззрения, но скорее тому, а что мне важно, чего я хочу, и без потери интереса к миру, интереса к людям как самим себе, продолжать двигаться дальше; не поскольку, якобы своеобразие является великой идеей, которой нужно соответствовать, но поскольку в тексте Штирнера не предлагается никакой идеи, никакого концептуальной схемы, которая бы вас косвенно связывала с ней, а про то самое естественное, но при этом очень важное, когда мы говорим о человеке как таковом (не Человеке; то есть, не-человеке, и куда большем не-человеке чем сам не-человек Ларюэля, или большем, чем само слово человека).

Штирнер показывает такую конкретность, и такую аккуратность при выражении, что для меня, как довольно эмпатичного к выражению, в том числе, других — в тексте или обыденной речи -… восхищает, даже не в возвышенном смысле, нет, но как уважение, за его честность; не как возвышенную или святую честность, но как к конкретному человеку, лицу, личности; как его текст (ы) показал (и) эту конкретность, личность слов и речи, действия; их крайнюю, даже наивную степень воспроизведения, которая не зафиксирована между невидимыми, святыми воображаемыми границами голоса, но обозначаемого говорения тебя и других, состыковки разных объектов; это такой уголок из крайней эстетики, которую сложно вообще пытаться критиковать или восхвалять, восхищаться или остракировать.

Прости за такую сентиментальность…пхпхп.

И.В: Эгоизм Штирнера: «режь, воруй, убивай» или «live, laugh, love”?

I.S: Если коротко-снобски: Как захотите увидеть самих себя.

Если про конкретно Штирнера, то безусловно, второй вариант это хорошая ассоциация.

Эгоизм в философии Штирнера — так же абстрактный термин, относимый к тому, что вы что-то делаете, в любом случае, для самих себя; не ради Самих Себя, но поскольку вы что-то делаете исходя из себя.

Каждый способен проявлять, из тобою обозначенного, первое, но каждый может сказать, действовать для себя из своего видения важности второго.

И.В: Вопреки декларации эгоизма, «Единственный» был посвящен его возлюбленной. Да и по жизни человеконенавистником его не назвать. Но как альтернативу «жизни в обществе» он предлагал «союз эгоистов. Что это из себя представляет? Как его построить практике?

I.S: Союз Эгоистов (Verein von Egoisten) — то же абстрактное понятие наряду со вышеприведёнными; обозначает просто взаимодействие всех.

Это не политическая программа, поскольку здесь нет привлечения ко нужности достижения или осуществления определённой программы; сам термин прорастает из того, кто каждый, являющийся самим собой, общается с другим, являющимся самим собой; они проявляют самих себя вместе, поскольку мы не можем существовать без кого-либо ещё, но мы всегда остаёмся собой.

Я бы не спешил назвать это альтернативой как преподносимой, прописанной программы осуществления совместного Желания, поскольку важно учитывать: Штирнер, непосредственно, деконструирует определённые практики мысли, и не только их; каждое общество является союзом эгоистов, поскольку не существует самостоятельно, как таковой воплощённой (или по плоти) Идеи, вокруг которой все решили соединиться для достижения общего блага, но сам жест противопоставления Обществу — Союза Эгоистов — способен читаться не только видом иронического жеста, если мы следуем такой логике размышления, но и как видение чего-то внутри нас, и постановке вопроса, с пустым концом в воображении о том, почему мы решили соединиться, что нам это принесёт. Это открытый вопрос, ведь нет окончательного, решительного, исчерпывающего исхода вашего контакта с другим людьми, с идеями внутри вас, с вашими планами или удовлетворением (представлением об них); существует нечто, что является незыблемым, что не обозначается, не исчерпывается обозначением полностью, но что не может быть в диалектической игре мысли или движения подвергаемым расслоению, расплавлению, в полном смысле.

И.В: Какой твой любимый пассаж из Штирнера?

I.S: " И я люблю людей не только единичных, но и всякого человека. Но я люблю их с сознанием моего эгоизма; я люблю их, ибо любовь делает меня счастливым; я люблю, ибо эта любовь — нечто вполне естественное для меня, ибо она мне нравится. Я не знаю «заповеди любви». Я сочувствую каждому чувствующему и страдающему существу, и страдание его заставляет и меня страдать, радость его — радует и меня: я могу убить его, но не мучить. А великодушный филистер Рудольф в «Тайнах Парижа» (Э. Сю) хочет, напротив, предать пытке злодеев, ибо они его возмущают. Мое сочувствие показывает ясно, что чувство тех, кто чувствуют, — мое чувство, моя собственность, между тем как безжалостные поступки «законников» подобны бездушию того разбойника, который отрезал или вытягивал, соответственно длине своей постели, ноги своих пленников: постель Рудольфа, по длине которой он режет, — это его понятие «добра». Чувство права, добродетели и т. д. делает бессердечным и нетерпимым. Рудольф не сочувствует нотариусу, а как раз наоборот — чувствует, «что по делам злодеям и мука»; это не сочувствие.
Вы любите людей, поэтому истязаете единичную личность, эгоиста; ваша любовь к человеку — истязание человека. "

[1]- концепт здесь не обязан восприниматься во философском смысле