вышивание крестиком

поездка в париж

три сезона телесериала клан сопрано

сборка модели церкви преображения господня о. кижи в масштабе 1:100

игра на барабанах

покупка новых книг

генеральная уборка

поход на скалодром

деспансеризация 

занятие акробатикой

создание музыкальной группы

чтение довлатова

поход в бар

жизнь на даче

конспектирование учебника по анатомии

тиндер-свидания

ремонт швейной машины

променад (ы)

создание домашней кофейни

вожатство в детском лагере

Хватает малейшего порыва — приглашения в гости или плохой погоды — чтобы перекрыть поток мыслей о работе, про войну и выбрать любое дело из списка альтернатив. Варианты рождаются тем быстрее, чем интенсивнее я планирую процесс письма и чем глубже погружаюсь в тему. С каждым новым прочитанным и переосмысленным источником физическое сопротивление растет. Это саботаж. 

И поскольку продуктивность исследовательского процесса оценивается не только в количестве подотчетных пунктов финального текста, но и в самом акте (погружении в него), мне показалось верным использовать тот регистр наблюдений, который часто опускается исследователем — наблюдение за собой как субъектом, погруженным в специфику исследования. Выходя за рамки аналитического переосмысления материала, я увидела особенно важным, что исследуя такую nefandum тему как война, мое тело само по себе рождает реакции, не свойственные ему при познании. Процесс интенсивной когнитивной нагрузки и так можно назвать насилием, однако именно столкновение с общественно и личностно триггерным стимульным материалом вызывает сопротивление и даже игнорирование. И именно это является необходимым для отслеживания в процессе исследования, поскольку само по себе создает отдельное облако телесного материала, напрямую связанного с эмическим пересечением исследователя-темы. 

Таким образом, я вижу наиболее эффективным выход за рамки исторического анализа нормативности и патологизации в войнах — я делаю перенос фокуса на саботаж и партизанство, как индивидуальные (через психические и физические знаки), так и групповые (партизанство, дизертирство), а также выделение акта протеста как предмета осмысления. 

«Метод саботажа», зародившийся из процесса написания работы, должен выйти за рамки личного опыта и найти отражение в хронотопической преемственности, став оптикой наблюдения за войной, телом и процессами, с ними связанными. В моем исследовании я стремлюсь к полноценной игре этого метода, прикладывая его к исторической деконструкции, определяя философское местоположение, используя его предсказательную и прикладную силу.

телесность как протест/телесность как мишень контроля

Я саботирую и не могу описать причины. Физический дискомфорт — слабость тела, мигрень, тошнота — появляется при каждой попытке активного взаимодействия с темой, тормозя прогресс. Причем потребление знания не так болезненно, как его репродукция и производство: степень физического сопротивления растет в спектре от чтения литературы до написания собственного текста. При попытке описать, что же именно испытывает субъект, поглощающие ощущения и слова собираются в медицинские термины, которые сразу, в ассоциативном ряду, связываются с существующими для них «парами» заболеваний. Однако сомневаюсь внеобходимостм вписывать этот индивидуальный опыт в выстроенную систематику психосоматики — наша цель не найти «лекарство» от этого состояния, а продуктивно использовать его в качестве сигнального маяка. 

Сигнал, который нам необходимо уловить, указывает на опасность. Нельзя исключать и осознаваемые страхи-ограничения: подходя к такой остро-социальной теме, я явно вхожу в минную зону — естественна необходимость аккуратно передвигаться. Однако тот подслой, о котором я говорю сейчас, не поддается вербализации: это масштабированный экспиренциальный аспект информационного состояния, в котором находится тело. И если Чалмерс фиксирует невозможность передать субъективный опыт другому, то саботаж обнаруживает дополнительный предел: он недоступен для осмысления даже самому субъекту. Речь идёт не о скрытом содержании, которое вербализация способна извлечь и освободить, а о состоянии, существующем до его интеграции в осознанный опыт. Итак, я предлагаю видеть саботаж как опыт, который недоступен даже самому организму для осмысления.

Здесь также важно разграничить саботаж с концепцией «бессознательного». Поиск и обозначение бессознательного психического процесса несут эффект облегчения и освещения когнитивного пространства — самое бессознательное предполагает единый субъект с внутренней топографией. Мы вербально обозначаем скрытое содержание, принадлежащее субъекту, и психоаналитически «восстанавливаем» эту зону, переводя его в оперируемое для самого субъекта. 

Саботаж же устроен иначе. Он способен существовать до интеграции в осознанный опыт субъекта, а захватывание его в пределы сознания заставляет саботаж терять необходимые для существования самого феномена свойства. Вербализация, в случае с саботажем, не освобождает — она ликвидирует. Психическая яркость протеста стремится быть вписана (и научена быть вписанной) в конформные, успокаивающие термины. Стремясь к такому оформлению переживания, сознание гасит именно то, что в нем продуктивно — сигнальную функцию и революционную энергию протеста — важные свойства саботажа. Саботаж нужно не осмыслять, а улавливать, распознавать его паттерн и функцию, но не вербально оформлять его опыт. Важно, что попытка содержательно анализировать протестное переживание разрушает не сам феномен, а лишь его продуктивную силу из-за сложно-преодолимого стремления оформить протест как симптом, требующий лечения.

Важно проговорить, что, во избежание растворения в вербализации, понятие саботажа следует связать с телесным его проявлением. Наши тела  — единственное, что принадлежит полностью нам. И именно телесность рождает самую яркую и свободную форму протеста и сопротивления, ведь невозможно неощущение, так же как и нет такого ощущения в теле, факт существования которого возможно было бы поставить под сомнение. Если ощущение уже обозначено как таковое, либо же мы чувствуем его отголоски, подавление будет лишь борьбой с ним, но никак не отрицанием. Соответственно, то, что единственный способ борьбы с телесным — его устранение, делает телесный саботаж самым ярким способом протеста.

Однако в этом же и кроется главная уязвимость тела — исключение телесности из языка делает её легко контролируемым объектом: забирание субъектности организма через физическое ограничения (пленение, арест, медикаменты) или вовлечение собственного психического для блокировки проявления телесного (пытки, манипуляции) ограничивают тело.

Тело очень хрупко:  наши кости легко ломаются, бактерии и инородные организмы могут быть для нас смертельны, эпителиальные ткани повреждаются от легкого воздействия. Это заставляет нас искать защиту вовне, поскольку боль, пугающая даже теоретическим потенциалом своего присутствия, вынуждает нас быть готовыми на любые условия для сохранения тела в тех вопросах, в которых сами считаем себя некомпетентными. 

Я говорю «считаем себя», поскольку верю, что такая позиция навязана извне — государство все больше и больше забирает у нас эту компетенцию, приводя к тому, что мы больше не верим, что способны самостоятельно заботиться о своем теле. Взамен, взращивая монополию на защиту тела, государство провозглашает свое право на его наказание и временное использование для своего блага. 

Итак, высокая протестность тела нейтрализуется тем, что тело теряет самозащиту, перенося как ответственность, так и право на оберегание в руки государства. Большой потенциал протеста перекрывается беспомощностью и преклонением перед inner силой.

насилие и язык

Связь насилия и языка гуманитарный исследователь 21го века понимает интуитивно. Современная критическая мысль научила нас раскладывать сложенные без пробелов буквы на значения, смыслы, определять их перформативность и роль. 

Оруэлл в эссе "Политика и английский язык" рассуждает о том, как сам политический язык мешает формировать мысль и мнение;

Барт в "Мифологии" рассматривает миф как способ перевести идеологию в регистр естественного, натурального и неоспоримого;

Бурдье выводит символическое насилие, позволяющее насилию самовоспроизводиться за счет общего въедливого языка доминирующих и подчиняемых;

Фанон, работая в поле деколонизации, смотрит на языковое переназначение как на механизм колонизаторского контроля и легализации совершаемого насилия;  Фуко выводит понятие дискурса, показывая продуктивность власти в производстве языка.

Авторы проходят вдоль и поперек по всем тонкостям механизма контроля, разбирая манипуляции, давление и посылы, несущиеся в сказанных словах. Слова-маркеры этих механизмов и действенные эффекты можно найти практически в любой системе и работе. Война не является исключением — в ней язык не просто существует, он действует. Само слово “война” несет в себе перформативный крик страха, ужаса и боли. Система прячет его — языком.

полицейская акция

миротворческая акция

конфликт

выполнение интернационального долга

восстановление конституционного порядка

освободительный поход

контртеррорические удары

operation enduring freedom

operation iraqi freedom

operation just cause

operation restore hope

гуманитарная интервенция

гуманитарные бомбардировки

зарубежные контингентные операции

целевые ликвидации

ПТСР сквозь хронотопы

F43.1 Посттравматическое стрессовое расстройство

Возникает как отсроченный или затянувшийся ответ на стрессовое событие (краткое или продолжительное) исключительно угрожающего или катастрофического характера, которое может вызвать глубокий стресс почти у каждого. Предрасполагающие факторы, такие, как личностные особенности (компульсивность, астеничность) или нервное заболевание в анамнезе, могут снизить порог для развития синдрома или усугубить его течение, но они никогда не являются необходимыми или достаточными для объяснения его возникновения. Типичные признаки включают эпизоды повторяющихся переживаний травмирующего события в навязчивых воспоминаниях ("кадрах"), мыслях или кошмарах, появляющихся на устойчивом фоне чувства оцепенения, эмоциональной заторможенности, отчужденности от других людей, безответности на окружающее и избегания действий и ситуаций, напоминающих о травме. Обычно имеют место перевозбуждение и выраженная сверхнастороженность, повышенная реакция на испуг и бессонница. С вышеупомянутыми симптомами часто связаны тревожность и депрессия, и не редкостью являются идеи самоубийства. Появлению симптомов расстройства предшествует латентный период после травмы, колеблющийся от нескольких недель до нескольких месяцев. Течение расстройства различно, но в большинстве случаев можно ожидать выздоровления. В некоторых случаях состояние может принять хроническое течение на многие годы с возможным переходом в устойчивое изменение личности (1).

Поиск описанного мной саботажа в военной реальности следует проводить с двумя ориентирами: 

• во-первых, наблюдая за преемственностью феномена сквозь исторически-топологические периоды — хронотопы для выявления зависимости самого саботажа и подавляющих его сил и выделения характеристик этой динамики 
• во-вторых, используя те критерии телесного проявления саботажа в военных условиях, которые мы можем позволить себе взять за основание — в этом исследовании я буду считать саботажем симптомы посттравматического стрессового расстройства

Важно отметить, что ПТСР не является единственным телесным проявлением саботажа — с такой же продуктивностью можно искать в насильственных ситуациях скачки дезертирства, членовредительства, мутизма или анализировать акты отказа от стрельбы. 

Мой выбор остановился на ПТСР,  так как именно данный комплекс телесных и психических проявлений был официально маркирован в 1980 и, спустя 10 лет, в 1990 м году появился в международной классификации болезней (МКБ) благодаря исследованиям психиатров. Разработка рекомендаций по подбору медикаментозного лечения и методологии терапии нововведенного заболевания положили начало юридически-документального вписывания телесного саботажа в систему государственного контроля, что стало одновременно и фиксирующей точкой, за которую мы можем цепляться, и фактом признания опасности и необходимости контроля поствоенного телесного протеста извне.

Посттравматическое стрессовое расстройство прошло весь путь саботажного явления in vivo, зародившись в непереносимых телесных «криках» конкретных индивидуумов («Наш гнев был древним, атавистическим. Мы гневались, как гневались во все времена все цивилизованные люди, которых посылали совершать убийства во имя добродетели»), 

ищущих поддержку, раскрытия и признания («Движение ветеранов против их же собственной войны в то время, когда она еще продолжалась, было событием буквально беспрецедентным. Эта небольшая группа солдат, многие из которых имели отличия за храбрость, вернула свои медали и публично свидетельствовала о своих военных преступлениях. Их присутствие придавало морального веса растущему антивоенному движению»), 

нашедших и самоорганизовывших таких же («Настроенные против войны ветераны организовывали, по их собственному выражению, «дискуссионные кружки». На этих встречах, собиравших таких же, как они, вьетнамских ветеранов, солдаты пересказывали и заново переживали травмирующий опыт войны. Они приглашали на заседания психиатров, прося у них профессиональной помощи»),

достучавшихся до регулирующих структур («К середине 1970-х были организованы сотни неформальных дискуссионных кружков. К концу десятилетия политическое давление ветеранских организаций привело к изданию постановления о создании под эгидой Администрации по делам ветеранов программы психологического лечения, получившей название «операция «Охват»». Были организованы более ста центров психологической помощи, в которых работали ветераны; их работа была основана на принципе взаимопомощи, модели «равный — равному». Неуклонная самоорганизация ветеранов также дала импульс систематическим психиатрическим исследованиям. В годы после войны во Вьетнаме Администрация по делам ветеранов заказала всеобъемлю- щие исследования, прослеживавшие воздействие опыта военного времени на жизнь возвращавшихся ветеранов. Пятитомное исследование наследия Вьетнама описывало синдром посттравматического стрессового расстройства и демонстрировало его прямую связь с воздействием боевой обстановки, более не вызывавшую никаких сомнений»),

получивших недостающий «маркер» и «программу» («Моральная легитимность антивоенного движения и всенациональное переживание поражения в дискредитированной войне сделали возможным признание психологической травмы как долгосрочного и неизбежного на- следия войны. В 1980 году характерный синдром психологической трав- мы впервые был признан реальным диагнозом. В том году Американская психиатрическая ассоциация включила в свой официальный справочник по психическим расстройствам новую категорию, названную посттрав- матическим стрессовым расстройством»), 

снизивших свою личную и групповую изоляцию («Цель этих дискуссионных кружков была двоякой: обеспечить содействие ветеранам, которые перенесли психологическую травму, и привлечь внимание общественности к воздействию войны. Свидетельства, исходившие от этих групп, фокусировали общественное внимание на глубоких психологических ранах, нанесенных войной. Эти ветераны отказывались уходить в забвение. Более того, они отказывались быть объектами стигмы. Они настаивали на том, что их дистресс оправдан и не является чем-то недостойным» (2)),

найдя свое место в языке описания.

Воссоединение разрозненных фрагментов опыта, реконструкция истории, осмысление симптомов — путь помощи и борьбы с посттравматическим, поскольку «история о травмирующем событии всплывает на поверхность не как выраженный словами нарратив, а как симптом» (3). Появляясь досимволично, травма не имеет вербального оформления, она спрятана и изолирована внутри тела. Вырываясь в флешбеках, приступах агрессии, временной амнезии, она еще больше отделяет человека от социума, что определяет именно нарративное восстановление как лучший способ восстановления и реабилитации. Пошаговое возвращение к реальности, погружение в социальные круги (с постепенным увеличением их диапазона), аккуратное купирование и перезапись собственного опыта выстраивают систему вписывания сложного опыта в социальную реальность и, »когда правда, наконец, добивается признания, пострадавшие могут начать восстановление» (3).

Я осмеливаюсь прикасаться к интуиции, говорящей, что нужно выделять несколько уровней продуктивности, которая рождается из послевоенного травматичного опыта. Личная продуктивность фокусируется на борьбе со стигматизацией, изоляцией, «выходе из забвения», о котором пишет Джудит Герман — это именно то, чем занимаются программы реабилитации ветеранов, помогая им восстанавливать связь тела-психики через вербализацию, а также бороться с разрушающей силой общества, атакующей их как социальную группу. Это важно, поскольку в вопросах собственного выживания, фокус сдвигается на надидеалогические факторы борьбы — человек сужает мир до одного себя в моменты экстремального упадка, что возвращает нас к уязвимости тела. Будучи атакованным, оно приковывает все внимание на себя, создавая непереносимые условия и ориентируя действия, мысли и стремления на самое главное — устранение проблемы себя. 

Из агонии способно родиться действие, направленное лишь на облегчение самой агонии. Заглушая боль, реабилитация утешает агрессию, снижает регистр «гнева», что необходимо для дальнейшего существования борца, но губительно для саботажа. Так выстроена система: мы получаем спасение и возможность «вернуться» туда, откуда уходили не по своей воле (подарок от общественного порядка), а в обмен отдаем революционную энергию саботажа. 

Система настроена на устранение второй продуктивности — способности к изменению, влиянию и революционной силе — которую дает нам телесный саботаж, ведь чем эффективнее работает машина восстановления, тем меньше политической силы и собственного голоса остается у субъектов. Внутренний, разрушающий индивидуума досимволический крик заменяется на системно-выбранный язык, поскольку именно он необходим для того, чтобы вновь слиться с общественным потоком. Будучи обессиленным и погруженным в боль, субъект всегда выбирает этот путь, раскрывая нам структурную ловушку: способность, которую порождает телесный протест, продуктивна лишь в своей внесистемности. Ограничение ее до физически и психически выносимой обеспечивает абсорбцию феномена в системные знаки, снижая энергию протеста. Чем эффективнее реабилитация, тем меньше политической силы у тех, кого она реабилитирует. Система лечит — и тем самым себя защищает.

Теперь вернемся к первой цели моего хронотопного обзора. Чтобы сместить современный фокус побежденности саботажа в посттравматическом стрессовом расстройстве на природную досимволическую силу телесного протеста, мне кажется необходимым исследовать эту динамику замещения тела на язык в войнах разных периодов. То, что, в итоге, система признала ПТСР, только усиливает его разрушающую силу — необходимость вписать-институционализировать и невозможность «проигнорировать» — именно то свидетельство, с которого мы можем начать раскрытие феномена.

Находясь на этапе системного маркирования — высшей степени нейтрализации — может быть полезно исследовать то, какие были предшествующие реакции системы на остающийся стабильным телесный военный саботаж. Иллюзорность системы пробивается именно в нестабильной реакции на константные, лишь немного видоизменяющиеся феномены, поскольку для подбора работающих контролирующих языка и механизма нужно время. Именно это очень узкое окно — между невыносимостью протеста и найденным методом его системного облегчения — и является пространством моего исследования. Те вспышки, когда система вынуждена переизобретать новый способ присвоения революционной энергии саботажа, этим самым свидетельствуя об его неуничтожимости.

поиск тела (саботажа) в войнах

Античность/оцепенение и берсерк

Вторая Пуническая война (218–201 до н. э.) 

Тело, больное духом больше, чем плотью

«После того как боевой дух солдат воспрянул и окреп, никто, кроме его коллеги-консула, не желал откладывать сражение. Он [Тиберий Семпроний Лонг] полагал, что Сципион болен духом более, чем телом, и что воспоминание о ране заставляло его страшиться битвы и её метательных снарядов» (4)

Гражданская война Цезаря и Помпея (49–45 до н. э.) 

Тело-замирающее 

«Оба отряда некоторое время ждали в глубоком молчании и все больше впадали в смятение по мере того, как разум брал верх. В конце концов, их иррациональные страсти уступили место страху, состраданию друг к другу и моральному самосознанию» (5)

 Поход против аноритов (II–III в. н. э.) 

Тело-обессиленное

«В начале письма к своей матери Марк, врач по профессии, подводит итог потерям римского войска в битве с анотеритами. В списке — пятнадцать павших: солдаты-сингуляры, легионеры, эвокаты, раненые (πεπληγότες) и χαλαστοί. Хирт Радж перевёл последний термин как "ceux qui sont sans force" (те, кто без силы), имея в виду как физическую, так и душевную слабость римских солдат» (6)

[саботаж?] 9 августа 48 года до н. э. при Фарсале в Фессалии сошлись армии Цезаря и Помпея — кульминация гражданской войны. В момент перед столкновением войска застыли в долгом молчании, поскольку именно тело отказывалось совершить удар по вчерашнему товарищу. Это противоречие ярости, жажды славы и сострадания, нравственного узнавания другого сошлись внутри солдат, слившись в оцепенение. Насилие споткнулось о телесную невозможность. Саботаж описывается не яростью или агрессией, а оцепенением и тишиной; объясняется — страхом и уязвимостью.

Благодаря растущей популярности исследования античности, мы можем еще глубже распространить поиск и найти исторические аналогии с современным пониманием посттравматического стрессового расстройства.

Жизнь солдата Мария

«Но сам Марий, измученный тяжкими трудами, словно захлестнутый тревогами и совершенно изнуренный, уже не мог сохранить твердость духа, которая сотрясалась в нем, когда он снова сталкивался с непреодолимой мыслью о новой войне, о новых сражениях, об террорах, которые, как он знал по опыту, были ужасны, и о крайней усталости» (7)

Жизнь солдата Ульпия Оптата

«Первая половина надписи повествует о его храбрости и доблести в борьбе с врагами Рима. Однако наибольший интерес представляет вторая часть. Судя по всему, Оптат в конце концов не выдержал, и «когда он полностью дал волю своему безмерному гневу, эта знакомая ярость боя сама бросила молодого римлянина прямо под удары врага». Это напоминает состояние гипервозбуждения, или «состояние берсерка», которое нередко наблюдается у современных людей, страдающих посттравматическим стрессовым расстройством, связанным с участием в боевых действиях. Далее текст становится слишком фрагментарным, чтобы его можно было связно восстановить, однако среди сохранившихся слов различимы fera («свирепость») и clades («разгром», «гибель»)» (8)

Хотя многие исследователи травмы в античности видят проблематичным перенос нашего понимания ПТСР на римлян, поскольку разница культурного и исторического контекста мешает нам строить прямые аналогии — переживание опыта римлянами имело оптику (category fallacy), полностью перенять которую у нас нет возможности — мой аргумент преемственности строится не на тождестве самого диагноза или переживания, а на сохранении проявления досимволического телесного протеста. И мы его видим: в бездействии солдат, в ночных кошмарах, в «выбившемся из строя» теле.

Средневековье/истощение и коллапс

Столетняя война (1337–1453)

2 Agincourt, 25 October 1415

Тело, истощенное страхом и силой

«Волнение, страх и физическое напряжение рукопашного боя тяжёлым оружием в латных доспехах быстро истощали силы организма, несмотря на прилив энергии, возникавший под воздействием стрессовой гормональной реакции» (9)

Тело голодное, замерзшее и депрессивное

«Если бы третья французская линия атаковала англичан на том месте, где они стояли, — лучников, оставшихся без стрел и защитных кольев, тяжеловооруженных воинов, изнуренных утренними часами ожесточенной рубки в полном латном доспехе, — всех их, голодных, продрогших и подавленных неизбежным упадком сил после пережитых в бою приступов страха и боевого воодушевления, можно было бы без особого труда смести с поля боя» (9)

Тело, несущее заразность

«.поддерживать солдат, потерпевшим неудачу в атаке, уже считающим себя побежденными и пытающимся спастись бегством, — значит лишь понапрасну растрачивать силы прибывших подкреплений и подвергать их риску заразиться тем же отчаянием» (9)

[саботаж?] 25 октября 1415 года под Азенкуром армия Генриха V, измотанная многодневным маршем, голодная, поредевшая от дизентерии, встретила французское войско, многократно превосходящее её числом. При этом французские латники оказались зажаты собственной численностью: передние ряды, теснимые задними, теряли пространство для удара и защиты, падали, и тела упавших становились препятствием для идущих следом. То, что должно было стать сокрушительным численным преимуществом, обернулось ловушкой, в которой тела переставали повиноваться воле к бою. Свидетельства видят в этом не трусость, а изнеможение, страх, переплетающиеся с физическим давлением. Доведенные до предела тела вышли из-под контроля.

Итальянское Возрождение (XIV–XV вв.)/гражданское тело

Тело, одержимое страхом

«Человек всегда был животным, измученным страхом […] постоянное чувство неуверенности, порожденное междоусобными спорами и гражданской войной […] постоянная, неотступная угроза Черной смерти — всё это составляло мрачный фон их жизни» (10)

Тело в городе, под террором войны

«В эти рождественские дни, охваченные страхом перед войной, чумой и папским отлучением, горожане оказались в бедственном положении. Они жили в постоянном страхе, и никому было не до работы» (11)

«Его душевная стойкость была непоправимо подорвана; он жил в ежедневном ужасе войны, эпидемии, голода и мятежей, ежедневно ожидая плохих новостей. […] это была утомительная жизнь»  (12)

«24 августа. Люди вокруг Ровеццано испугались, и прозвучала тревога, и они бежали во Флоренцию со всеми своими вещами, у Порты Алия Кроче, так, что казалось, что территория действительно потеряна. Такого ужаса никогда не было, и все были совершенно ошеломлены. Они не считали себя в безопасности даже во Флоренции и страдали от большого дискомфорта и несчастья» (13)

[саботаж?] Флоренцию XIV–XV веков можно назвать эпохой кондотьеров — наемных военных. Так, не воюя самостоятельно, гражданин, с одной стороны, имеет возможность изолироваться от военного ужаса, но, с другой, обретает совершенно новое восприятие войны в своем теле — хроническое. Тело оказывается в постоянном фоне тревоги, рожденной отстраненностью и пассивностью. Теперь гражданин — всегда цель, и это рождает специфичную форму телесного военного саботажа «постоянного ожидания». Войну забрали у гражданина законодательно, однако её восприятие телом забрать невозможно, она все так же лишает индивидуума способности к жизни. Невозможность жить под перманентной угрозой насилия и смерти,  лишение безопасности даже вне поля боя приводят к телесному протесту.

Европа XVII в. — Золотой век Нидерландов/ ранение, перегрузка

Тридцатилетняя война (1618–1648)

штурм Магдебурга (1631)

Тело, награжденное раной

«20 мая мы пошли на решительный штурм и взяли город. Там я ворвался в него без единой царапины. Но уже внутри, у ворот Нойштадта, дважды получил пулю в тело — такова была моя добыча.

Это произошло 20 мая 1631 года, ранним утром, в девять часов. Затем меня отнесли в лагерь и перевязали, поскольку одна пуля прошла навылет через живот (вошла спереди и вышла сзади), а другая — через оба плеча, так что её нашли застрявшей в моей рубахе. Полковой лекарь связал мне руки за спиной, чтобы воспользоваться хирургическим долотом. После этого меня, полумёртвого, отнесли обратно в мою палатку.

И всё же меня глубоко опечалило, что город был столь ужасно сожжён — как из-за его красоты, так и потому, что это моя родина» (14)

Тело, перегруженное — расширенное

«После того как меня перевязали, моя жена отправилась в город, хотя он весь был объят огнем, чтобы принести мне подушку и ткань — подстелить под меня и для перевязок. Со мной лежал и наш больной ребёнок. Вскоре по лагерю пронесся крик, что дома в городе рушатся один за другим и что многие солдаты и их жёны, отправившиеся грабить, оказались под завалами. Но меня больше тревожила судьба жены — из-за больного ребёнка, который был с ней, — чем собственные раны» (14)

литературное свидетельство, Гриммельсгаузен

Тело-окаменевшее

«Я же остолбенел и стоял, разинув рот, понеже не знал, что тем всадникам было надобно, и как я смотрел на них, ровно кот на новые ворота однако ж они не могли пе рейти ко мне по болоту и, нет сомнения, были оттого в превеликой досаде, и тогда один из них разрядил в меня свой карабин; внезапный огонь и неожиданный треск, повторенный многократным эхом, стали оттого еще ужаснее, чем я так настраивался, понеже никогда ничего похожего не видывал и не слыхивал, что тотчас же упал на землю, растянулся во весь рост и не мог шелохнуться от страху; хотя всадники ускакали своей доро гой и, нет сомнения, почли меня за мертвого, во весь тот день я не собрался с духом, чтоб приподняться или часом оглядеться по сторонам» (15) 

Тело-жажда

«…пустой желудок был набит голодом, рот полон жаждой, мозг дурацкими воображениями, а в глазах стоял сон» (15)

[саботаж?] Тридцатилетняя война, начавшись как религиозный конфликт в Священной Римской империи, втянула в себя почти все европейские державы и превратилась в настоящий апокалипсис для жителей той эпохи. Армии несли с собой голод, чуму и разорение. Война велась в основном наёмниками, которые кормились за счет грабежа местного населения. Так, разграбление Магдебурга в мае 1631 года — яркий символ этой войны: в пожаре и резне погибло около 20 000 жителей, большинство мирных. В контрасте с саботажем хроническим, свидетельство Хагендорфа рождает саботаж «удара». Пули разрывают его плоть и одновременно открывают возможность для кратковременного прорыва человеческого сквозь военизированное тело — глубокая грусть вспыхивает, как боль от ранения, отражая самого борца в его преступлении, заставляя его опознать себя в позиции цели, — и тут же угасает.

Россия трех революций/живой среди мертвых

Первая Мировая Война

Русский фронт, 1914–1917

Тело ослепленное

Ад заключался в том, что «не видно было белого света, а только самый дым та грохот и рвание снарядов, та выстрел пушек, тряслась вся земля, все равно как землетрясение», когда «все горит инизнаю, когда будет этому конец, чи дождемся чи нет». Источником «ада» была «проклятая бойня», означавшая непременный конец человека: «мы так и так пропали если не убьют то домой все равно придем не человеком» (16)

Тело окруженное

«Особенно страдали от артиллерийского огня, в основном тяжелой артиллерии 6- и 8-дюймового калибра. «Чемоданы» вызывали панику, снаряды весом «по 30 пудов» приводили к сумасшествию; они подстерегали солдат не только на позиции, во время атаки, но и на отдыхе. От снарядов чуть ли не глохли, теряли сон»  (16)

Тело, погруженное в ад

«Адский огонь» представлялся даже в самом орудийном гуле, от которого «можно сойти с ума», из-за гула снарядов и свиста пуль война была «в печенках»… Артиллерийский огонь часто сопровождался трудно переносимыми запахами, удушьем от дыма.  (16)

Тело, желающее смерти

«Сильное психологическое воздействие оказывали исходящие от раненых стоны, их искаженные муками лица и позы. Избежавшие смерти переживали ее по многу раз, наблюдая гибель своих товарищей, от чего ужас еще более усиливался. Именно в это время рождалось настойчивое желание самому быть раненым — и часто даже быть убитым» (16)

Тело среди тел мертвых

Ситуация усугублялась и нахождением по нескольку дней в соседстве с трупами, трудно было дышать из-за непереносимого смрада от их гниения. Впрочем, картины могил, из которых были видны руки и головы, наблюда- лись не только на позиций, но и на полях, дорогах, реках. Ужас от гибели товарищей дополнялся собственными физическими лишениями: это холод и голод, разъедающие тело вши, боль от ран на плечах и пояснице из-за тяжести боевой амуниции и несмолкающий грохот разрывающихся снарядов, которые «не давали жить»  (16)

[саботаж?] В конце 1916 г. солдаты в своих письмах выражали желание лучше умереть, нежели переносить мучения. Неповиновение начальству, скрытые и прямые бунты характерны для русской армии в течение всей Первой мировой, однако они достигают самой активной фазы именно в конце 1916 — начале 1917 гг. Невыносимость, рождавшаяся в теле, столкнулась с безвыходностью перед стальным орудием — тело впервые начало проигрывать автомату. Телесный саботаж перестал умещаться во внутреннее преодоление, рассказ или жалобу: солдаты больше не находили в них успокоения, всё чаще видя выход в собственном ранении или даже смерти. Желание выйти из системы раз и навсегда, закончить мучения, лишь возрастающие с модернизацией средств убийства, и характеризует телесный протест этой эпохи.

Перестройка/ тело, вернувшееся домой

Афганская война (1979–1989)

Тело в тумане

«Когда приходишь в сознание, чувствуешь себя мерзко, кажется, что лучше не быть… Уже назад не возвращаться… Было бы комфортнее. Туман и тошнота, это даже не тошнота, а захлебывание, как будто в легких полно воды. Долго выходишь из этого состояния. Туман и тошнота… Голова болит от собственного шепота, громче шепота говорить я не мог» (17)

Тело, теряющее чувства

«Цвет есть, вкус есть, а запаха нет. Чуть с ума не сошел! Пришла весна, деревья зацвели, а я все это вижу, а не слышу» (17)

Тело, ставшее другим

«Через две-три недели от тебя прежнего ничего не остается, только твое имя. Ты — это уже не ты, а другой человек» (18)

«Я свои довоенные джинсы и рубашки не смог носить, это была одежда чужого, незнакомого мне человека, хотя она сохранила мой запах, как уверяла мать. Того человека уже нет, он не существует. Этот другой, который теперь
я, носит только ту же фамилию» (19)

Тело, молящее

«Я просил:

— Пристрелите меня…» (20)

[саботаж?] Интернациональный долг. Цинковые гробы. Афганцы. С зарождением полуофициального языка наименований афганской войны протест телесности всё сильнее привязывается к воюющему, всё насильнее вписывается в его идентичность. Если раньше, в условиях поддержки и оправдания, саботаж тела мог проявляться взрывом, скачком из стабильности, то теперь — когда боец не просто не вписывается в легитимную общественную систему, но ещё и помечается маркерами осуждаемой, избегающей семантики — телесной невыносимости отказано в выходе: её нельзя ни признать, ни разрядить, ни назвать. Лишенный имени и места, саботаж больше не вспыхивает и гаснет, а преследует человека по возвращении домой (смена расположения) и в течение многих лет (смена времени). Тело становится агрессивным, испуганным, опустошённым.

Делая паузу на этом хронотопе, я возвращаюсь к мысли о признании и осистемливании послевоенной телесности. Ветераны Вьетнама добились признания — саботаж был пойман диагнозом. В 1980 м году в США признается диагноз ПТСР — в 1979 м году СССР входит в Афганистан. Тела солдат саботируют в разных точках земли, они чувствуют одинаковые рефлексы, дрожь, невозможность, захлебывание и опустошение. Однако, советская система отказывает телам солдат в имени, не признавая ни войну, ни диагноз.

«Нас зовут «афганцами». Чужое имя. Как знак. Метка. Мы не такие, как все. Другие. Какие? Я не знаю, кто я: герой или дурак, на которого надо пальцем показывать? А может, преступник? Уже говорят, что это была политическая ошибка. Сегодня тихо говорят, завтра будут громче. А я там кровь оставил… Свою… И чужую… Нам давали ордена, которые мы не носим… Мы еще будем их возвращать… Ордена, полученные честно на нечестной войне» (21)

Эта одновременность двух противоположных реакций системы на телесный саботаж помогает нам лучше раскрыть тезисы, выдвинутые ранее. Когда признание глушит революционную энергию саботажа, отказ в признании оставляет её живой, разрушающей и ранящей. Живой телесный саботаж горит внутри борца. Будучи досимволическим, не имея собственного языка описания и не получая от государства того языка, который помог бы облегчить страдания, он бьет по системе через то насилие, которое в себе несет. Поствоенный телесный саботаж действительно страшен. Имея словесно-неконтролируемое проявление, он достигает апогея в смерти. Впечатанные в тело страдания, не находя сублимации, остаются в теле человека как способ действия. Так, в прологе «Цинковых мальчиков», мать рассказывает:

«Он убил человека… Мой сын… Кухонным топориком, я им мясо разделывала. Вернулся с войны и тут убил… Принес и положил утром топорик назад, в шкафчик, где у меня посуда хранится. По-моему, в этот же день я ему отбивные приготовила… Через какое-то время по телевидению объявили и в вечерней газете написали, что рыбаки выловили в городском озере труп… По кускам…» (22)

Тело захватывается — становится доминирующей системой наводки. Оно свободно от языкового контроля настолько, что перестает быть частью предсказуемой системы. Это мы видим в том недоумении и страхе, которое ощущали люди, сталкивающиеся с послеафганским телесным взрывом: «один взял и расстрелял из автомата все арбузы, целую гору арбузов. Попробуй такому в троллейбусе наступить на ногу или не пропустить в очереди», «вечером надо прощаться, а он закрылся в пустой комнате и застрелился. Говорили, что пьяный был, не знаю. Тяжело. Тяжело было прожить один день.» (23)

Именно тут рождается трудность продуктивности телесного саботажа. Агонизирующее тело, не соединяясь с когнитивным, посылает сигнал боли, опасности, тревоги, которое само же умеет лишь то, к чему его приучили на войне путем автоматизации и дисциплины — убивать. Так государство создало механизм, в котором любой телесный саботаж выходит через насилие, что ставит на амбразуру, в любом случае, солдата, поскольку он является актором того индивидуального, уже не санкционного насилия, которое исполняет. И теперь это — его проблема. Пост-вьетнамская кампания стремилась дать новый язык и новые навыки для того, чтобы нейтрализовать старые механизмы. Накладываясь же на замалчивание и отсутствие огласки, тело впадает в панику и обращается к автоматизму. Тело досимволически пацифистично.

тело досимволически пацифистично

Если тело протестует внекондиционно, то есть некое начало в нем, которое, сталкиваясь с опытом противоречия и насилия, сталкиваясь с прямой угрозой, кричит от опасности. Что-то должно рождать этот саботаж, ведь если бы тело было нейтрально, то приписанные порядки и данные указы укладывались бы на пустую базу, не вызывая протеста и диссонанса. Тело само по себе знает — до слова, приказа, дисциплины — отвращение к насилию. Лишь переходя первую границу -словесность-, оно сталкивается с побуждением из вне и имеет возможность реагировать. Само по себе тело досимволически пацифистично. К себе и к другим — оно до-словно отшатывается от насилия, и испытываемого, и причиняемого.

Сквозь хронотопы я ставила маркеры: «истощение», «оцепенение», «перегрузка» на прорыв телесного, — однако суть ощущения оставалась одинаковой: язык описания не влияет на сам феномен, перенося его из ситуативного ближе к онтологическому.  Это не «инстинкт самосохранения», поскольку тот требует цели. Он находится под моральным выбором, под идеологией, он не требует анализа и рассуждения. Это свойство самого тела, которое требует к себе возвращения при атаке. 

Понятие corps propre, раскрытое Морисом Мерло-Понти, феномен «собственного тела», подчеркивает мою мысль: тело обладает собственной досимволической интенциональностью, оно реагирует до тетического акта мысли. 

«Увечью и дефекту сопротивляется в нас вовлеченное в особый физический и межчеловеческий мир Я, которое продолжает тянуться к своему миру наперекор»  (24)

Мерло-Понти рассматривает реакцию тела на дефект, разделяя тетическое сознание, «которое становится на определённую позицию после рассмотрения различных возможностей» (24) и то неповиновение встречному увечью, которое является опытом другого, необдуманного порядка. В этом неповиновении тела он видит стремление «к» миру — вектор положительного движения. Я же, сохраняя образ этой интенциональности, хочу сдвинуть фокус на противоположное, негативное стремление «от» насилия — отшатывание и отстранение. 

Так мы определим три уровня: досимволический остаток/автоматизм
язык-диагноз. Введя первый, я хочу определить некоторые из его свойств: 

• досимволический остаток неучтожим, так как является онтологически свойственным телу. Устранить пацифизм телесности, интенциональное отстранение, возможно лишь путем устранения самого тела;
• он нем, поэтому и безоружен — отсутствие символического выражения лишает субъекта способов выразить его или передать. Он не уязвим для уничтожения, он боится перехвата — нового ложного языка, нового имени;
• как уже было сказано ранее, он бесцелен (поскольку возникает до формирования цели) и первичен (поскольку предшествует осознанию).

Не сильно останавливаясь на последнем уровне — языке-диагнозе — поскольку он был уже обсужден ранее, оставшиеся страницы я посвящу самому хитрому механизму работы с досимволическим пацифизмом — автоматизму. Не имея механизма и метода закрепления пацифистического остатка и испытывая непереносимость от диссонанса столкновения его с насилием (саботаж), тело ускользает в продуманную схему автоматизма, из которой обратное извлечение остатка практически невозможно. Заглушая телесное ядро, горящее из-за контрадикции, система через привычку автоматизма дает телу relief, однако закрывает дорогу к протесту и снижает продуктивную пацифистическую силу состояния. В случае, если язык не перехватывает маскировку автоматизма на третьем уровне (как мы уже видели в примере Афганистана), автоматизм остается оголенным и становится видно то, чему он научил — действиям обостренного насилия.

автоматизация

Мы уже разобрали хронотопы с точки зрения телесного саботажа. Найдя его и определив как сбой при столкновении пацифистического ядра и обязанности к насилию, предлагаю подняться на следующий уровень в анализе тех же свидетельств — определение механизмов автоматизации (глушения и контроля телесного саботажа). Поговорим также и его развитии, модификации сквозь исторические эпохи. Нам также интересно отследить то, насколько научение, воспитание и технологии играли роль в затухании естественной телесности.

[Античность] Не всегда логично начинать точку анализа с античности, однако нам это полезно, поскольку именно в римской армии мы можем отметить прото-автоматизм. Система еще не умеет переписывать программу тела, поэтому протест успевает не только родиться в теле, как мы видели в анализе «птср сквозь хронотопы», но также превратиться в действие-саботаж.

Суицидальное поведение и членовредительство становятся видимыми «криками» этого феномена. У властных субъектов рождается также внешний ответ —  казнь, публичная экзекуция. Однако тело еще не запрограммировано, оно еще может отступать от плоховыученной программы. Грубая внешняя сила государства проявляется в ответном физическом насилии субъекта. Нет тонкой работы с телесным саботажем — если тело протестует, это тело убивают. Психическое давление оказывается через повышение страха, угрозы.

Десять солдат во время войны отрубили себе большие пальцы. Они признаны виновными в нанесении ущерба государству.

.солдаты нанесли себе увечья, и говорится, что они заслуживают смертной казни. 

…военное право также предусматривало меры устрашения для охваченных страхом солдат. Если последние притворялись больными или покидали поле боя из страха перед неприятелем, они подлежали смертной казни. В назидание другим и в предупреждение подобных проступков в будущем смертный приговор приводился в исполнение у них на глазах, перед строем их товарищей (25)

Интересно, что античность дает пространство для тела, еще признавая его слабости — усталость от жизни (taedium vitae), невыносимый недуг (valetudo adversae inpatientia), печаль (dolor) или выдыющийся акт (iactatio) — и облегчая наказания в случае, если можно признать, что мотивы телесности были неконтролируемы самим субъектом, а привиты в бою травмами.

[Средневековье] Говоря о физическом, внешнем контроле саботажа, в Средневековых свидетельствах мы можем заметить еще один механизм — давление группового на индивидуальное. В битве при Азенкуре толпа просто не давала телу пространства совершить какое-либо действие, направляя его и вписывая в единый «послушный» организм. 

…рост неослабевающего давления с тыла на спины тех, кто находится в боевой готовности, неуклонно подталкивая их к ударам английского оружия или, по крайней мере, лишая их того пространства для индивидуального маневра, которое необходимо, если люди хотят защитить себя (9)

Вступая в бой, все еще личный и рукопашный, как в Античности, тело находится в прямом контакте с насилием, однако оно также зажато коллективным действием, что сохраняет в нем все ощущения, но лишает возможности внешне проявить саботаж. Это не автоматизм — масса управляет телом снаружи, она не перестраивает его внутренние процессы, просто лишает альтернатив. Это интересный механизм глушения телесного саботажа: наказание избегается, прямого словесного воздействия на воина нет — забирается пространство, ограничивается само тело.

[Итальянское возрождение] Эпоха возрождения родила новую механику контроля. Экономическая мотивация — первый вид автоматизма как того, что работает не извне, а изнутри, работая с внутренним индивидуальным контролем субъекта своего тела. Кондотьерство автоматизирует войну через контракт и рынок, делая тело наемника товаром, к которому можно примерять категорию «выгоды», вписывать его в расчет. Вопрос цены и спроса определяет военные отношения, саботаж не осознается, поскольку сила телесного протеста воспринимается как фактор повышения цены — страдания становятся валютой.

Однако, когда выплаты прекращались, Хоквуд также прекращал военные действия. Если снижение темпа и интенсивности службы укрепляло его переговорные позиции и увеличивало прибыль, Хоквуд сознательно замедлял ход кампании (26)

Личная выучка также определяет цену: «его работодатели страдали от такого поведения, потому что их непрекращающиеся войны создавали постоянную потребность в наемниках, а Англичанин был лучшим в борьбе» (26). Система определяет самого ценного бойца тем, насколько сильно он натренирован убивать, соответственно, рождение автоматизма действий подпитывается рыночной мотивацией — пацифизм вымещается навязанной ценностью насилия, бенефит которой можно физически держать в руках.

Когда война становится профессией, регистр финансовой ценности, навыков, прибыльности и рейтинговости на рынке вытесняет регистр телесных ощущений и морали: «но что привлекало мужчин в этой профессии, так это потенциальная прибыль от добычи» (27).

Отношения торговли позволяют обеим сторонам чувствовать себя инициаторами принятого решения о насилии. Ценность тела как товара направила отношение к смерти в этот период в определенное русло:

Наемники четырнадцатого века не были лишены боевого духа — у них не было стимула убивать большое количество людей. И солдаты, и их наниматели понимали, что живой враг представляет большую ценность, чем мертвый, и что захват пленных с последующим получением выкупа помогает покрывать высокие расходы на ведение войны (28)

Протест «выкупается» у тела. Саботаж в финансовой военной парадигме создает лишь специфику продаваемого субъекта и торговых отношений. Для борьбы с собственным сопротивлением, боец может поднять стоимость и заглушить выгодой свой протест, либо же, при сильных проявлениях болезненного диссонанса пацифизма-насилия, воин просто выбывает из сделки, теряя реактивность.

Именно из-за второго варианта реализации телесного протеста, сдвига с идейности к монетизации войны подход критиковался Макиавелли:

«…не страсть и не какое-либо другое побуждение удерживает их в бою, а только скудное жалованье, что, конечно, недостаточно для того, чтобы им захотелось пожертвовать за тебя жизнью. Им весьма по душе служить тебе в мирное время, но стоит начаться войне, как они показывают тыл и бегут» (29)

Он находил предел автоматизма-расчета в том, что купить тело возможно, но купить готовность умирать — нет. Мы можем перенести это на нашу трехуровневую схему, сказав, что денежной механики не хватает для полного перекрытия до-символического остатка, этот метод был испробован и не принес однозначной пользы в эпоху Возрождения. Перебирание методов системой, которое мы уже можем отметить в первых трех хронотопах, подчеркивает базовую однородность феномена и поддерживает интуицию в том, что борьба с телесным саботажем являлась необходимой частью каждой военной программы.

[Европа XVII в. — Золотой век Нидерландов] Мотивируя наемника ценностью выучки, система делает следующий шаг — рождается истинная автоматизация. Когда военный понимает, что выучка ему необходима, государство предлагает свою помощь — оно берет ответственность за проведение и организацию выучки, забирая у солдата акторность. Военную подготовку можно воспринимать как социальную помощь, ведь перед отправкой солдата на поле боя система заботиться о нем и сначала дает необходимые навыки. Уловка же заключается в том, что, передав ответственность за выучку в руки государства, солдат теряет индивидуальную ценность, становясь массовой единицей насилия, он теряет ту инициаторскую силу и агентность, которые у него были при самостоятельной регуляции продажи своей личной выучки государству. Разумом войдя в механизм муштры и автоматизации, тело попадает под влияние системы и уже не может из него выйти.

Система бьет по самому досимволическому остатку, пытаясь блокировать саботаж радикально, она фокусируется на атаке самого пацифистического ядра.

«…когда группа мужчин двигает мышцами рук и ног в унисон в течение длительного периода времени, между ними возникает очень мощная социальная связь… пробуждающая отголоски самого примитивного уровня социальности, известного человечеству… еще до того, как наши дочеловеческие предки научились говорить» (30)

Да, амбиция тотальна, однако остаток недосягаем и удар контроля приходится на канал выхода: автоматизм вписывается поверх ядра, глуша прорыв телесного протеста, но не разрушая источник. Досимволическое недостижимо для дисциплины, работающей в поле действия.

Однако сознательный сбой мотивации, который не устраивал Макиавелли в Возрождении, больше не страшен — автоматизм работает с механикой тела до того, как солдат успевает погрузиться в осознание совершаемого. Муштра вписывает действие в тело так, что прорыв, сбой и протест становятся невозможными, тело действует априорно, до-сознательно.

Часто повторяющееся учение, делающее каждое движение полуавтоматическим, сводит к минимуму возможность поломки (31)

Тело становится деталью, оно вписывается в алгоритм. Лишая телесный саботаж неконтролируемости, система максимально повышает зависимость и предсказуемость организма, что лишает самого индивидуума и его личные интенции места в этой механике. 

«…армия превратилась в единый организм с центральной нервной системой… Движения каждого солдата… теперь можно было контролировать и предсказывать, как никогда прежде»  (32)

Цель этого механизма — не повысить выгоду предложения для наемника, а достичь максимума послушания, чтобы солдат уже не взвешивал никакие решения командования самостоятельно, а предоставлял свое тело полностью государству: «командиры обнаружили, что муштра делала солдат более послушными» (33).

В дополнение Джеффри Паркер, архивный историк, помогает датировать рождение этой техники очень точно (впервые она появилась в виде схемы в письме Уильяма Луи своему кузену Морису от 8 декабря 1594 года), а также дает заметить инженерную природу разложения свободного телесного движения. Он описывает составление методички, иллюстрированного руководства, в котором точно прописаны элементарные пронумерованные действия солдат:

«Граф Иоганн проанализировал каждое из отдельных движений, необходимых для обращения с основными видами пехотного оружия, присвоил каждому номер и подготовил рисунок, показывающий, как именно оно должно выполняться. Всего было составлено пятнадцать рисунков для пики, двадцать пять — для аркебузы и тридцать два — для мушкета» (34)

[Россия трех революций] Активно растущая индустриализация времен Первой Мировой войны рождает новые пути автоматизации:  огнестрельное оружие позволяет увеличить дистанцию от насилия и упростить механизацию действий.

«…еще более важную роль играет дистанция и техника, отделяющие их от противника». Они могут просто «делать вид, что не убивают человеческих существ» (35)

Снова тело меняет функцию. Если раньше орудием убийства был сам организм, теперь же он становится оператором машины. Теперь телесный саботаж становится все дальше от самого акта насилия из-за симплификации и автоматизма действия.

Новые методы газовой атаки сильнее увеличивают эту дистанцию. Лишаясь контакта с жертвой, система создает “слепую зону” для телесного саботажа, поскольку солдат может избежать моментального осознания самого акта насилия. Дистанция становится новым механизмом контроля протеста — увеличиваясь, она уменьшает способность тела интуитивно реагировать.

Но отдаление от самого акта убийства, отключая немедленное сопротивление (тело нажимает на курок), все еще не может пробить пацифистическое ядро. Эта механика рождает не столько дезертирство и побег, сколько последующие долговременные психологические патологии. Необходимо больше времени, чтобы осознать акт убийства — но когда совершенное становится очевидным, проникает вглубь, тело рушится под тем же столкновением досимволического остатка и насилия.

«Чувство вины и психологическая травма, которые испытывает обычный человек, вынужденный убивать ни в чём не повинных мирных жителей, не обязательно проявляются лишь спустя годы, выливаясь в отвращение и внутренний протест. Иногда палач не в силах противостоять силам, заставляющим его совершить убийство, однако вскоре после этого верх берёт тихий голос человечности и совести. И если солдат действительно осознаёт весь масштаб своего преступления, он неизбежно восстаёт против него с огромной внутренней силой» (36)

Ад, который описывали солдаты русской армии, рождается из той же индустриальной автоматизации. Оружие, взятое в свои руки, дает воину большую независимость от собственного тела и его реакций. Оружие, направленное на меня, наоборот, сильнее вызывает страх, рождающий телесный протест. В России автоматизм-дистанция был развит слабее, чем у противников, и мы видим, что-то, что тело русского солдата чаще оказывается в прямом контакте с насилием из-за отстающей экипировки, сильнее обнажает саботаж. В эту эпоху технологическая отсталость армии создает дисбаланс не только на стратегическом уровне, но и на степени успеха борьбы государства с телесным сопротивлением, становясь одним из факторов дезертирства русской армии 1917го года.

[Перейстройка] Афганская война, с одной стороны, позволяет нам просуммировать все найденные сквозь хронотопы механизмы работы системы с телесным саботажем, а, с другой, увидеть ту агонию и безысходность, в которой бьется государство, перебирая все доступные способы контроля.

Классическая муштра. «Сам режим забивает сознание, нет сил сопротивляться. С тобой можно сделать все… В шесть часов утра — подъем. Три раза: подъем — отбой. Встать — лечь. Три секунды, чтобы построиться на «взлетке»…» (37)

Обычная дистанция — стрельба до распознавания жертвы. «Сначала стреляешь, а потом выясняешь, кто это — женщина или ребенок?»  (38)

И новые механизмы — фармакологический автоматизм, который глушит тело не столько через пассивную или активную манипуляцию разума, сколько через прямое воздействие на биохимические процессы, нарушение естественного внутреннего обмена.

Все ясно. Вы очень добрый. Вам нужно разозлиться. Вот таблетки «озверин». Принимать по одной таблетке три раза в день после еды.

— Ну и что?

— Озвереете. (39)

Преодоление естества не ограничивается химическими методами, вводится психологическая атака и пересборка организма.

Люди устают, устают физически и морально. Притупляется чувство опасности, и гибнут. Нужен постоянный психологический допинг. Стиль работы [командира] должен быть таким, чтобы любым способом заставить чувствовать опасность… Самое страшное, что к мысли о возможной смерти как-то привыкаешь. И это расхолаживает. (40)

С ростом освещения современных конфликтов в прессе, а также с активной политизаций граждан критика и пропаганда войны становятся отдельными элементами механизма: первую нужно учитывать при расчете и выборе метода подавления телесного протеста, вторую — грамотно выстраивать. Так, третий уровень моей модели, язык-диагноз, начинает активно встраиваться в покрытие автоматизма — тело-убийцу нужно оправдать, дать ему надежду.

Не случайно во время вооруженных конфликтов в массовом бытовом сознании широкое распространение имеет формула «война все спишет», которая используется для оправдания безнравственных поступков и перекладывает всю ответственность с индивида на объективные условия действительности. Впрочем, наряду с этим аморальным жизненным кредо существует и осуждающий его «противовес»: «кому война, а кому мать родна», выражающий презрение к тем, кто наживается на народном горе (41).

телесный партизан

Раскрыв понятие телесного саботажа, нам остается лишь понять, кто же является его носителем, кто есть телесный партизан?

Карл Шмитт в своей «Теории партизана» пишет про моторизацию как про механизм, лишающий классического теллурического партизана его субъектности, оборонительной способности. Превращаясь в «заменяемое орудие», он теряет свои основные признаки — укорененность (он больше не привязан к своей земле, ведь мотор дает ему сверхмобильность), оборонительность (становясь манипулируемым оружием) и иррегулярность (впадая в константную зависимость от «третьего»).

По Шмитту, механизация, отнимая у партизана землю, лишает его способности существовать. Однако когда исчезает земля как территория, последней доступной партизану территорией остается его собственное тело. Цепляясь корнями телесного за досимволический остаток, партизан способен сохранить свою революционную силу. Тело ведет себя сугубо оборонительно, защищаясь от насилия — оно укоренено в своем пацифистском ядре — саботаж иррегулярен. Сохраняется все то, с чем активно прощался Шмитт, а значит сохраняется и поле партизанского боя.

Механизм патологизации, направленный на телесный саботаж, показывает нам еще одно важное его свойство, которым не обладает шмиттовский партизан, — неуничтожимость. Военная истерия и посттравматическое стрессовое расстройство являются маркерами перехода на уровень языка-диагноза, знаменуя невозможность системы поступить с телесным партизаном так же, как с теллурическим, — расстрелять, поскольку сам саботаж, несмотря на парадоксальность названия, не заключен в теле. Телесный протест как отшатывание от насилия — это позиция диссонанса, которая сама по себе неуловима. Он проявляется через тело, но как структура не заключен в этом теле, поскольку сама позиция отшатывания универсальна и доступна всетелесно. Убивая конкретное тело, мы лишь повышаем вероятность отшатывания следующего, не уничтожая сам протест. Телесный партизан не единица, он растворен во множестве всех тел.

И из-за невозможности расстрелять или убить положение система ищет выход в патологизации ее носителей, в создании схем и методологий, которые назовут протест болезнью и «вылечат». И, несмотря на то что мы попадаем в уже описанную системную петлю работы с телесной невыносимостью, система может глушить только сам выход протеста автоматизмом и захватывать его языком-диагнозом, но позиция неустранима, и сам факт её существования открывает нам площадку для дальнейшего поиска революционной силы внутри феномена.

постхронотопие

Теперь мы вынуждены покинуть территорию хронотопного анализа для того, чтобы довести понятие телесного саботажа до его исторического конца.

Рим, Флоренция, Афганистан — точки проведения войны единичны и точны, они относительно статичны на карте, вписываются в границы. Война имеет место.

Я же планирую вступить в пространство современной дроновой войны — войны, нарушающей единство пространства-времени, в которое мы помещали саботаж. Мы теряем пространство и территорию, мы теряем «топос».

Дрон «является «неопознанным летающим объектом»: как только мы начинаем мыслить в уже устоявшихся категориях, нас внезапно охватывает растерянность, которая тут же распространяется на столь элементарные понятия, как зона или место (как географические или онтологические категории)» (42) — «он играет на другом участке пространства. Между гашеткой, на которой лежит палец, и орудием, из которого будет выпущен снаряд, теперь тысячи километров.» (43)

Пространство множится — место, где находится оператор, онлайн-схема атаки на экране компьютера, зона атаки, их пересечение — война сохраняет временную интенсивность, но растягивает досягаемость. Она нарушает классическое понимание войны — война ли это?

Мы теряем уверенность в топосе — он изъят — мы входим в постхронотопие.

[комплексное исследование дроновой войны проводит Шамаю в своей книге «Теория дрона», поэтому, не находя смысла в дублировании его концептуализации в моем эссе, мы сделаем шаг дальше, развив его интуиции о современной войне до футуристического плана развития автоматизма — что станет с пацифистическим ядром?]

Телесная война

тело — сигнатура поведения, комплекс внешних паттернов

тело — «pattern of life», жизненная схема

тело — locus + socius + tempus

Первая смерть тела добычи

тело — набор пикселей

Ракета

тело — совпадает с сигнатурой

Сигнатурный удар

Вторая смерть тела добычи

тело — лежит бездыханно

Тело охотника

тело — вне риска

тело — жест

тело — нажатие

тело — постфактум

Потеря тела охотника

Тела нет

Тела нет

тело — автоматизм

тело — дрон

тело — без риска

тело — без саботажа

тело — без ядра

Бестелесная война рождается при потере всех тел на поле боя. пик автоматизма — заточение телесного саботажа. чтобы отшатнутся — нужно тело. 

протестное тело мишени мертво до смерти, растворенное в данных, превращенное в схему. 

для тела оператора война и дом в одной плоскости. война в расписании. отобрано поле, но ядро прорывается — телесный крик рождается даже в таких условиях. последний телесный партизан, ловящий отголоски досимволического остатка.

но, что если тело оператора тоже мертво? война без оператора, только алгоритм.

алгоритм, самостоятельно высчитывающий цели? 

алгоритм, целящийся?

алгоритм, стреляющий?

потеря всех тел в контуре битвы. потеря позиции отклонения. потеря интенциональности ядра. 

недосягаемость досимволического пацифизма. блок.

(1) Международная классификация болезней 10-го пересмотра. Реакция на тяжелый стресс и нарушения адаптации (F43) // МКБ-10. — URL: https://mkb-10.com/index.php?pid=4257 (дата обращения: 01.07.2026).

(2) Герман Дж. Травма и исцеление. — М: Эксмо, 2022. — 44–45 с.

(3) Герман Дж. Травма и исцеление. — М: Эксмо, 2022. — 14 с.

(4) Ливий, XXI.53.2, цит. по: Van Lommel K. The Recognition of Roman Soldiers' Mental Impairment // Acta Classica. — 2013. — Vol. 56. — P. 169.

(5) Аппиан, Bella Civilia II.77, цит. по: Van Lommel K. The Recognition of Roman Soldiers' Mental Impairment // Acta Classica. — 2013. — Vol. 56. — P. 170.

(6) Van Lommel K. The Recognition of Roman Soldiers' Mental Impairment // Acta Classica. — 2013. — Vol. 56. — P. 170.

(7) Plutarch.  The Life of Marius // The Parallel Lives. — Loeb Classical Library Edition, 1920. — P. 593.

(8) Joseph Hall. A Roman PTSD? : Psychological trauma and the soldiers of Rome // Ancient Warfare X-1. — P. 49.

(9) Keegan J. The Face of Battle. — London: Penguin Books, 1978. — Ch. Agincourt, 25 October 1415. 

(10) Origo I. The Merchant of Prato: Francesco di Marco Datini, 1335–1410 [Электронный ресурс]. — URL: https://archive.org/details/dli.ernet.529336 (дата обращения: 01.07.2026). — P. 81.

(11) Landucci L. A Florentine Diary from 1450 to 1516 / transl. from the Italian by A. de Rosen Jervis. — London: J. M. Dent & Sons Ltd.; New York: E. P. Dutton & Company, 1927. — P. 26.

(12) Origo I. The Merchant of Prato: Francesco di Marco Datini, 1335–1410 [Электронный ресурс]. — URL: https://archive.org/details/dli.ernet.529336 (дата обращения: 01.07.2026). — P. 307.

(13) Landucci L. A Florentine Diary from 1450 to 1516 / transl. from the Italian by A. de Rosen Jervis. — London: J. M. Dent & Sons Ltd.; New York: E. P. Dutton & Company, 1927. — P. 23.

(14) Hagendorf P. Doc. 37 // The Thirty Years War: A Documentary History. — Pp. 282–283.

(15) Гриммельсгаузен Г. Я. К. Симплициссимус / пер. А. А. Морозова; ст. и примеч. А. А. Морозова. — Спб.: Наука, 1967. —  21 с.

(16) Асташов А. Русский фронт в 1914 — начале 1917 года: военный опыт

и современность — Москва: Новый хронограф, 2014. — 225–228 с.

(17) Алексиевич С. А. Цинковые мальчики. — М.: Художественная литература, 2024. — 14 с.

(18) Алексиевич С. А. Цинковые мальчики. — М.: Художественная литература, 2024. — 15 с.

(19) Алексиевич С. А. Цинковые мальчики. — М.: Художественная литература, 2024. — 29 с.

(20) Алексиевич С. А. Цинковые мальчики. — М.: Художественная литература, 2024. — 41 с.

(21) Алексиевич С. А. Цинковые мальчики. — М.: Художественная литература, 2024. — 16 с.

(22) Алексиевич С. А. Цинковые мальчики. — М.: Художественная литература, 2024. — 2 с.

(23) Алексиевич С. А. Цинковые мальчики. — М.: Художественная литература, 2024. — 32 с.

(24) Мерло-Понти М. Феноменология восприятия / пер. с фр. под ред. И. С. Вдовиной, С. Л. Фокина. — СПб.: Ювента; Наука, 1999. — 118 с.

(25) C. Chirius F. Ars Rhetorica, 1.4., цит. по: Van Lommel K. The Recognition of Roman Soldiers' Mental Impairment // Acta Classica. — 2013. — Vol. 56. — P. 173–175.

(26) Caferro W. John Hawkwood: An English Mercenary in Fourteenth-Century Italy. — Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 2006. — P. 16.

(27) Caferro W. John Hawkwood: An English Mercenary in Fourteenth-Century Italy. — Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 2006. — P. 39.

(28) Caferro W. John Hawkwood: An English Mercenary in Fourteenth-Century Italy. — Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 2006. — P. 87.

(29) Макиавелли Н. Государь. Искусство войны. — М.: Эксмо, 2013. — 53 с.

(30) McNeill W. H. The Pursuit of Power: Technology, Armed Force, and Society since A.D. 1000. — Chicago: The University of Chicago Press, 1982. — P. 131.

(31) McNeill W. H. The Pursuit of Power: Technology, Armed Force, and Society since A.D. 1000. — Chicago: The University of Chicago Press, 1982. — P. 129.

(32) McNeill W. H. The Pursuit of Power: Technology, Armed Force, and Society since A.D. 1000. — Chicago: The University of Chicago Press, 1982. — P. 130.

(33) McNeill W. H. The Pursuit of Power: Technology, Armed Force, and Society since A.D. 1000. — Chicago: The University of Chicago Press, 1982. — P. 128.

(34) Parker. The Military Revolution. — Cambridge: Cambridge University Press, 2013 — p. 20.

(35) Grossman. On Killing. — NY: Back Bay Books / Little, Brown and Company, 1996. — P. 59.

(36) Grossman. On Killing. — NY: Back Bay Books / Little, Brown and Company, 1996. — P. 223.

(37) Алексиевич С. А. Цинковые мальчики. — М.: Художественная литература, 2024. — 34 c.

(38) Алексиевич С. А. Цинковые мальчики. — М.: Художественная литература, 2024. — 36 c.

(39) Алексиевич С. А. Цинковые мальчики. — М.: Художественная литература, 2024. — 7 c.

(40) М. М. Пашкевич, афганский дневник, 29 июня 1986, цит. по Сенявской Е. С. Психология войны в ХХ веке: исторический опыт России. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1999. — 64 c.

(41) Сенявская Е. С. Психология войны в ХХ веке: исторический опыт России. — М.: «Российская политическая энциклопедия» (РОССПЭН), 1999. — 50 c.

(42) Шамаю Г. Теория дрона — М.: Ад Маргинем Пресс, Музей современного искусства «Гараж», 2020. — 19 c.

(43) Шамаю Г. Теория дрона — М.: Ад Маргинем Пресс, Музей современного искусства «Гараж», 2020. — 17 c.