Комментарий к тексту Евгении Коноревой о психоаналитическом сообществе и желании аналитика

В последнее время к аффирмациям, представляющим психоаналитическое сообщество как братство свободных и осознанных индивидов, добавилось настойчивое повторение, на первый взгляд, прямо противоположного тезиса о его полной идентичности армии и церкви.
При бесспорной правоте второй позиции, присущее ей однозначное соотнесение локаций практики со способами проявления желания аналитика отчасти роднит ее с первой.

Если адепт идеологии основной современной институции склоняется к тому, что лаканисты оставляют желание аналитика в кабинете, но в силу некой, мифически понимаемой, проанализированности выстраивают сообщество по особенным принципам (а если что-то — всегда — идет не так, виной тому частная недопроработка), —
то относящие себя к другому лагерю представляют мерцание расщепленного желания аналитика на двух петлях внутренней восьмерки таким образом, что одна из них намертво пришивается к клинике, другая — к сообществу. Будто бы завершая сеанс производства бессмыслицы, аналитик немедленно переобувается и бежит укреплять стены институции посредством гармонизации знания и участия в пресловутых дрязгах. Такое представление о расщеплении, как и в первом случае, само подозрительно гармонично и имеет тот же эффект в сообществе: если пространство для психоаналитического акта фактически ограничено кабинетом, то высказывание внутри институции с неизбежностью должно приобретать утрированно сервильную форму. 

Однако наследование желания Фрейда и Лакана состоит вовсе не в том, что в кабинете каждый отдельно взятый аналитик поддерживает расщепление, а в сообществе его заштопывает. При безусловном различии этих пространств, ничто не мешает желанию аналитика в них обоих представать в качестве расщепленного. И если уж в тексте, к которому отсылает этот пост, упоминается опора на Идеал в клинике, что подразумевает и незримое, но настойчивое присутствие в ней этого самого сообщества как гаранта Идеала, то почему бы не допустить и возможность производить психоаналитический акт не только на сеансах.

Более того, даже самое поверхностное знакомство с историей психоанализа не позволяет игнорировать связь развития психоаналитической теории с анализированием процессов, происходящих вне стен кабинета, в том числе внутри собственной партии. Зарождение психоанализа немыслимо без обнаружения Фрейдом причастности врачей, то есть его собственного, протоаналитического, сообщества к означающему соблазнения, до тех пор относимого исключительно на сторону истерички. Лакан, обращая внимание на затасканные в современном ему психоанализе, находящиеся у всех перед носом и потому неразличимые означающие — перенос, желание, объектные отношения и др., — не просто переосмыслял их в качестве понятий, но и демонстрировал то, как они функционируют, то есть организуют наслаждение, в этом самом дискурсе. Сообщество в случае удачи таких актов изменяется, не переставая от этого подчиняться логике массы.

Также и сканвордизируемый вплоть до мельчайших деталей синтаксиса и интонаций сегодняшний альтернативный спикер, обозначая в измерении содержания свою позицию скорее как консервативную, сам нередко осуществляет такие небольшие акты переворачивания означающих, безусловно, наследуя в этом желанию создателей психоанализа. Но этот жест, необходимый для развития психоаналитической теории (которая тем и отличается от философской и любой другой, что производит знание не о присущем субъекту разрыве, а посредством него), — жест, представляющий собой акт, адресованный сообществу как коллективному говорящему субъекту, упорно продолжают игнорировать, по-видимому, объясняя его случайностью, индивидуальной блажью или исключительной гениальностью тех, кто себе его позволяет. Причем после изобретения интернета можно усомниться в том, всегда ли эта жертва действительно приносится во имя сохранения и распространения знания.

Таким образом, эффектом перекоса в сторону стабилизации институции, а также легитимизации этого перекоса становится не только укрепление границ, отделяющих данную теоретическую практику от других, но и, на другом уровне, обратный процесс — потеря специфики производства знания и потому фактическое сближение дискурсов. А последнее с большой вероятностью может влиять также на клинику. Не случайно именно представители самого прочного в настоящее время психоаналитического учреждения по уши увязли в укреплении и связывании структуры субъекта, который сегодня якобы только и ждет повода подтвердить гипотезу упадка Имени-Отца.

Это запускает порочный круг, в котором симптоматические попытки отличить психоанализ от психотерапии производятся все настойчивее, что только свидетельствует о том, что призванное купировать тревогу ее и вызывает. Психоаналитикам в своих сообществах слишком комфортно, как бы они эти сообщества ни представляли — как исключение из теории масс или как ее подтверждение. Вполне возможно также, что тревога, выражаемая в попытках размежевания с дискурсом настолько чуждым, что это не объясняется даже нарциссизмом малых различий, возникает постольку, поскольку аналитики все же сталкиваются с требованием производить вклад в развитие психоаналитического знания не только посредством приращивания — требованием со стороны психоаналитического Идеала, который и сам расщеплен.

Один из источников обозначенного перекоса можно увидеть в недостаточной соблазненности психоанализом самих аналитиков. Это соблазнение состоит не только, как часто повторяют, в позиционировании аналитика как предположительно знающего. Наделение его этим статусом и размещение в позиции объекта а возникает лишь вследствие заведомо произведенного аналитического жеста, неуместного и непрошеного вторжения, которое и дает импульс к формированию переноса на анализ как таковой и в свою очередь предоставляет аналитикам санкцию на воспроизведение акта.

И причина, по которой такое раздражение вызывает фигура Тупинамба, состоит прежде всего в демонстрации им возможности более полного отправления желания аналитика (что значит: не только анализировать в кабинете и строить сообщество, но и эпизодически указывать последнему на его расщепление и предлагать новые означающие) — а вовсе не в левом гуманизме, которым прикрываются как критики Тупинамба, так и, вероятно, он сам, опасаясь потенциальных последствий собственного жеста. Именно эта перспектива извлечения из означающего нового эффекта оказывается особенно невыносимой для сообщества, организованного по принципу бешеного сканера: машины по поглощению, переработке и гарантированию точного воспроизводства всего высказанного тем или иным избранным теоретиком.

Ничем не обоснованная жесткая привязка двух сторон желания аналитика к чуть ли не субстанциально понимаемым локациям не позволяет увидеть, что аналитик может не только двусмысленно желать, но и двусмысленно действовать: при невозможности занимать пустое место на уровне сообщества, время от времени (разумеется, не постоянно) занимать его для сообщества, которое, коль скоро оно производит речь, есть все основания ставить в позицию анализируемого субъекта.

Было бы желание.