Единственное, чем меня увлек фильм «Одиссея», — это спектакль переплетений либерализма и консерватизма внутри Нолана. Обо всем этом можно было бы и забыть, если бы фильм не являлся настолько сильно продуктом момента, ситуации с общей усталостью и отчаянием как основными политическими аффектами. Фильм снимался на территории оккупированной Западной Сахары, но эта информация пронеслась мимо и никак не затронула массовую рецепцию. В моменте кажется, что все безвозвратно потеряно, и поэтому люди наслаждаются тем, чем могут, прежде чем мир взорвется или нагреется до нежизнеспособного уровня. И если просмотр «Одиссеи» ничего не изменит, то почему бы и нет?

Где-то в этом контексте происходит виток, настаивающий на том, что внезапный ультраправый реакционизм элит спровоцирован левыми, которые «зашли слишком далеко». Во всем виноват воукизм, и не только на словах, но и на деле. Не надо было противостоять либеральному здравому смыслу как общему знаменателю западной общественности — это то, что в том числе и Демократическая партия США пытается продать избирателям. Предлагается проглотить, что культурный консерватизм — это здорово и хорошо и каким-то образом соответствует эмансипаторным целям.

«Одиссея», разумеется, предельно развлекательный фильм, легко в этом преуспевающий, но даже зрелищность не способна полностью отвлечь от морализма затеи. Мораль приблизительно выстраивается вокруг ностальгии и оплакивания времени, когда традиция xenia («Закон Зевса» в фильме), гостеприимство к незнакомцам, была жива. Декаденсная жестокость Агамемнона и индифферентность людей, которые последовали за ним на войну, включая Одиссея, выглядят как предостережение или комментарий о Трампе и ICE. Похищение Елены адаптировано как циничный предлог для получения контроля над торговыми путями региона. Забавно, что схожий сюжетный кивок в сторону империалистических целей, также имеющий очевидную современную параллель, приписывается Агамемнону в «Трое», снятой в эпоху Буша.

Выбор темы Ноланом становится уже привычным — угрозы либеральному обществу: терроризм в «Темном рыцаре», популизм в его третьей части, милитаризм в «Оппенгеймере» и теперь ксенофобия. Но из мировоззрения автора полностью ускользает, что все эти угрозы являются продуктом самого либерализма, его институтов и традиций. Нолан оплакивает своего рода космополитизм/республиканизм, который, как он надеется, возможно, когда-нибудь снова наступит, но большой надежды на зрителей нет. Поэтому мне сложно увидеть в фильме антивоенное высказывание: несмотря на акцент на комплексе вины и ПТСР из-за Трои, вопрос о том, что на войну не надо было идти, не стоит в принципе. Скорее, наоборот, утверждается, что это было нужно. Лояльность Агамемнону не ставится под вопрос, потому что потеря привилегий страшнее смерти. Это не высказывание о народе, а обращение к элитам, собеседником которых считает себя режиссер. Ну и ко всем им сочувствующим.

Кажется важным поговорить об Одиссее в контексте критической теории, тем более что это проясняет, что не так с адаптацией Нолана. Конечно, можно сказать, что все в порядке: получилось как получилось, в духе эпохи, да и сама поэма уже была своего рода интерпретацией, основанной на устной традиции. Но многие ключевые нити в фильме потеряны, что, с одной стороны, подчеркивает смысловую бедность затеи, а с другой — еще больше выдает замысел и идеологическую направленность.

В «Диалектике Просвещения» Адорно и Хоркхаймера «Одиссея» служит иллюстрацией переплетения Просвещения и мифа. Книга оспаривает привычный троп о бинарной оппозиции мифа и рациональности, который часто представляется нарративом о последовательном развитии цивилизации: от мифа к религии, затем к науке и рациональности Просвещения. «Миф уже есть Просвещение, а Просвещение оборачивается мифом», — замечают Адорно и Хоркхаймер. Например, можно сказать, что Просвещение одержало победу над мифологическим мышлением, но капитализм привел к новой форме мифологии. Но и этот миф уже содержит в себе зачатки Просвещения, выражая стремление господствовать над природой с помощью технологий, создающих иллюзию контроля. Похожее происходит в «Одиссее»: в ней можно увидеть аллегорию сепарации рационального субъекта и природы, мифологизированной в поэме. От других героев Одиссея отличает расчетливость и способность вводить в заблуждение. Он не поддается слепой вере в суеверия и везде пытается обернуть ситуацию к своей выгоде. В этих качествах Одиссея Адорно и Хоркхаймер видят «инструментальный разум», в том числе инструментализирующую рациональность, которая прибегает к любым возможным средствам для достижения целей. Когда я думаю про инструментальный разум, то вспоминаю покойную бабушку, все мое детство повторявшую максиму «хочешь жить — умей вертеться». Иными словами, это связано с самосохранением и адаптацией в системе; такой разум не способен критически осмыслить как средства, так и действительную рациональность своих целей, например их либераторный потенциал, в отличие от «объективного разума» («Затмение разума», Хоркхаймер). Из-за инструментальности триумф разума, провозглашенный Просвещением, не приводит к свободе, а, наоборот, оборачивается порабощением (например, через капитализм и империализм).

Если обратить внимание, даже в фильме Одиссей выделяется достаточно специфичным отношением к своей команде. Это слегка напоминает современную неформальную корпкультуру, свойственную стартапам, с дружным коллективом и боссом, который может пропустить с тобой бутылочку пива, но также может уволить или оштрафовать. У Дэвида Гребера было наблюдение о том, как токсична такая корпкультура, потому что пытается спрятать реальную эксплуатацию труда, которая никуда не девается. В любом случае. Одиссей проворачивает похожий трюк с правой рукой, Эврилохом. Тот отвечает за коммуникацию, грязную работу и «антикризисные меры», а Одиссей может оставаться любимцем и серым кардиналом в одном лице. В фильме до сцены со стадом Гелиоса на Тринакии Одиссей по-настоящему не оказывается в беде из-за своей команды, никогда не теряет контроль, все находится в рамках просчитанного риска. Но и там на кону оказывается жизнь других людей, а не его собственная. Безэмоциональность Мэтта Деймона сыграла тут на руку: когда он узнает о том, что команда съела коров — это практически не вызывает в нем отклика; будто он открыл холодильник и обнаружил, что в нем больше не осталось молока. В эпизоде прохода между Сциллой и Харибдой все еще мрачнее: он, единственный обладающий знанием, манипулирует Эврилохом, подталкивая его к выбору, который он сам бы хотел видеть, ни с кем не советуясь, хотя и этот выбор приводит к жертвам команды. Даже когда Эврилох, ощущая эту несправедливость, пытается ослушаться, проявить агентность, это оказывается уже учтено планом Одиссея. Прослыв творцом своей собственной судьбы и уклоняясь от козней богов, Одиссей не оставляет никому рядом с собой возможности почувствовать себя свободным: все становятся средствами его плана. Неравенство выражается и в результатах. В эпизоде с сиренами, пока вся команда с воском в ушах не покладая рук старается преодолеть опасный участок моря, Одиссей привязан к мачте, наслаждаясь неотразимой песней сирен и одновременно оставаясь вне ее власти.

Снова и снова герой находит хитроумные способы одновременно играть по правилам мифической природы и пользоваться этими же самыми правилами, чтобы обманывать встречающихся ему существ. Перипетии, в которых оказывается Одиссей, демонстрируют, что рациональная человеческая хитрость оказывается могущественнее, беспощаднее и смертоноснее (Троя) грубой силы иррациональной природы.

Эпизод с циклопом в поэме позволяет увидеть в Одиссее не только хастлера, но и, по мнению Адорно и Хоркхаймера, «прообраз буржуазного индивида». Определяющая черта капиталистических отношений состоит в том, что обмены, кажущиеся равными, — например, обмен труда рабочего на заработную плату — в действительности равными не являются. Рабочий не получает полной компенсации за прибавочную стоимость, которую он создает. Хотя наемный труд теоретически является победой договорного равенства над иерархической эксплуатацией, наемный труд скрывает неравное отношение под видом равенства. Это также напоминает об экономическом понимании хитрости и предприимчивости, сформулированном Гегелем и Смитом. «Хитрость — [это] средство обмена; все происходит совершенно открыто, договор соблюдается, и все же одна из сторон оказывается обманутой», — пишут Адорно и Хоркхаймер, подразумевая, что путешествие Одиссея представляет собой череду неравных обменов, создающих иллюзию честной сделки. Когда Одиссей и его спутники оказываются в плену у циклопа Полифема, Одиссей разрабатывает хитроумный план побега. Он напаивает великана, а когда тот спрашивает, кто угостил его вином, Одиссей называет себя другим именем — «Утис» (Outis), что также означает «никто». Когда Полифем засыпает, Одиссей ослепляет его деревянным колом. От боли Полифем зовет на помощь других циклопов, но, когда те спрашивают, кто его атаковал, он отвечает: «Никто убивает меня хитростью, а не силой». В результате друзья Полифема принимают его крики за бессмыслицу и не обращают на них внимания, что позволяет Одиссею и команде сбежать из пещеры. Характерно, что Одиссей использует язык не для выражения истины или для установления отношений с мифическими существами, а как инструмент достижения собственных целей. Он не преодолевает враждебность мифической природы, а воспроизводит ее в расчетливой форме.

Парадоксально, создается впечатление, что инструментальный разум даже больше свойствен Одиссею Нолана, чем Одиссею Гомера. Переворачивая сюжет вокруг правила гостеприимства к незнакомцам, Нолан заставляет своего героя, человека знати и джентльмена, хладнокровно убить всех гостей в своем доме. Одиссей не показывает никакого раскаяния, а лишь уповает на изгнание как на очередную лазейку, поэтому весь разговор о традициях, правилах, чести и достоинстве выглядит дешевым морализмом, но соответствует духу нашего времени.

В поэме характер Одиссея сложнее, и поэтому не стоит слишком сильно надавливать на его «буржуазность» и инструментальность: такое прочтение даже более характерно для Хабермаса, чем для Адорно и Хоркхаймера. Для них (по крайней мере для Адорно) отношения Просвещения и мифа остаются диалектическими, и хитрость также обладает позитивным аспектом. Об этом говорит и знаменитая характеристика Одиссея, искорененная в фильме в пользу христианской вины, — polytropos / πολύτροπος. Она примерно означает «сложный», «разносторонний», проводя параллель между перипетиями путешествия и «сложным» характером Одиссея — человека многих талантов, но и многих образов, которые он примеряет как роли в зависимости от ситуации.

Комплексность подразумевает и противоречивость, изменчивость, непоследовательность. Например, интрижки с Цирцеей и с Калипсо перемешаны с моментами томления по Пенелопе. Такой герой кажется гораздо человечнее и реальнее, чем автоматон Мэтта Деймона. Эта спонтанность Одиссея Гомера напоминает, что герой все же подвержен риску, и хитрость каждый раз заново проходит проверку, является реализацией свободы. Инструментальность и расчетливость стали своего рода дурным поворотом в развитии такого ума и подводят к буржуазному прагматизму, который тем не менее родился из любопытства и страсти. Одиссей в поэме ближе к либертину или девианту, готовому рисковать ради своих непоследовательных желаний и разнообразного опыта.

Поэтому «буржуазный» Одиссей Нолана, скорее всего, не тот герой, которого мы хотели, но тот, которого заслужили. Иначе говоря, мир сформирован не только буржуазной культурой, которая принимается за универсальную, но и условиями, при которых политика, даже активистская, часто сводится к символическим жестам и имеет дело с аффектами разобщенной, постоянно находящейся онлайн общественности. В таких условиях Одиссей, как и буржуазия, занимающаяся своим собственным мифотворчеством, в котором никогда не ясно, что из этого правда, а что выдумка, всегда найдет себе место.