Спор Луки и Сатина в пьесе Максима Горького «На дне» представляет собой глубокое столкновение двух психологических типов. Они выражают полярные способы защиты человеческой психики от тотального воздействия реальности как таковой, и в частности, от того, чем является окружающая их воспринимаемая, видимая действительность, которая неизбежно трансформирует самого человека. Сами персонажи, как и любые герои художественного текста, физически не существуют в реальности, поскольку их бытие ограничено рамками условности литературы и словесности и является проекцией авторского сознания. Однако в пространстве драмы их высказывания становятся выражением душевной необходимости, где через личную речь оформляются два разных, хотя и во многом незавершенных отношения к бытию.

Диалектика этого спора движется от внешнего противоречия к глубинному тождеству. Первым шагом становится позиция Луки. Его «во что веришь, то и есть» замыкает статус реальности на внутренних психологических потребностях человека, трансформируясь в радикальную форму субъективного идеализма. В этой оптике материальная, феноменальная действительность пластична: акт веры и материальное преобразование сливаются в единое целое, где воля способна прямо воздействовать на восприятие и материю, напоминая о традиции восточнохристианских мистиков и отцов церкви с их учением о божественных эманациях света, об экстазе и аферезисе. Противоположным шагом выступает Сатин, в чьем мироощущении имеет место своеобразный эмпиризм. Он делает переворот в пользу человеческого разума и заявляет, что всё в мире исходит от рук и мозга. Сатин элиминирует категорию внешнего Бога и сверхреальности, утверждающего одинокого человека как волевого субъекта в границах детерминированного материального взаимодействия и восприятия, где истиной признаются лишь очевидные физические факты. Получается парадокс: в своем значении трансцендентная онтология Луки совпадает с антропоцентрической онтологией Сатина, ведь обе системы признают человеческую субъектность (через мистический акт веры первого и волевой аспект второго) единственным источником смыслов для воспринимаемого мира, пускай эта субъектность и не способна дать исчерпывающих ответов.

В финале этого противостояния противоположности окончательно сходятся перед лицом объективной реальности — той правды жизни, которая никак не зависит от желаний человека, не подлежит его действительному воздействию, но подтачивает и видоизменяет его изнутри. И мистически-профаническая вера Луки, и экзальтированный антропоцентрический пафос Сатина оказываются тождественными защитными психическими конструктами перед этой материальной действительностью. При этом важной содержательной чертой драмы остается явная недосказанность и фрагментарность речей обоих героев, тонко напоминающая об ограниченности объективации. Элемент народной религиозности Луки, пожалуй, упрощает его словесность, из-за чего его мысль лишена полноценной логической структуры и уходит от окончательных формулировок, скрывая глубинное сохранение эго при призыве к уходу от него (призыве не столько Луки, ибо сам он прямо не призывает к духовному преобразованию, но призывает то, что им владеет). В свою очередь Сатин и вовсе лишь формирует свою мысль на протяжении всей пьесы, пока его «пьяная память» мучительно извлекает из прошлого обломки цитат и ощущений, сшиваемых прямо по ходу действия. В конце обе эти хрупкие надстройки неизбежно рушатся под давлением фактов: эксплицитный уход Луки обнажает бессилие его паллиативных утешений перед лицом эмпирического распада ночлежки, но и программный монолог Сатина мгновенно девальвируется его собственным положением и известием о самоубийстве Актёра, чей внутренний мир действительность изменила бесповоротно. Горький не пытается предложить готовый выход или третий путь, ему это не свойственно, это и не проглядывается в тексте.

Однако Лука остается незыблем в своей вере, он как земной странник может уйти и обличить собственную слабость, однако владеющее им мистическое начало веры удерживает внутреннюю прочность: его вектор движется дальше, сохраняя своё созидательное значение вопреки любой внешней действительности. Если оценивать их онтологические позиции объективно, становится ясно, что истинность Первоначала у Луки вообще не зависит от качеств его земного проводника; сама суть этой веры остается автономной и защищенной от эмпирического распада. Симметрично этому, финальный тупик Сатина, оставшегося упиваться в ночлежке, не опровергает, а лишь подтверждает его антропоцентрическую онтологию. Сатин с самого начала берет за основу наличного, падшего человека в рамках сухого материального восприятия, и то, что он, как и многие сожители, является опустившимся субъектом, и есть исходная правда его системы. Его позиция изначально рассчитана на предел человеческой уязвимости в мире без неба: одинокий волевой субъект здесь беззащитен перед реальностью, но его надстройка полностью опирается на волевой аспект, и, оставаясь в ночлежке, он сохраняет верность своей земной правде изнутри. Итоговый парадокс драмы заключается в том, что герои, будучи ограниченными рамками словесности, в принципе не умея «говорить», рассуждают о предмете, кажущемся видоизменяющим самого себя при любом контакте с ним — о человеческом бытии.

"По плодам их узна‌ете их. Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы? Та‌к всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые. Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь. Итак по плодам их узна‌ете их." — Мф. 7:16–7:20